Конечно, такая характеристика грешит преувеличением, но в основу положено правильное наблюдение. Уместно дать ещё добавление: «Царь — самодержец в своих любовных историях, как и в остальных поступках; если он отличает женщину на прогулке, в театре, в свете, он говорит одно слово дежурному адъютанту. Особа, привлёкшая внимание божества, попадает под наблюдение, под надзор. Предупреждают супруга, если она замужем; родителей, если она девушка, — о чести, которая им выпала. Нет примеров, чтобы это отличие было принято иначе, как с изъявлением почтительнейшей признательности. Равным образом нет ещё примеров, чтобы обесчещенные мужья или отцы не извлекали прибыли из своего бесчестья. „Неужели же царь никогда не встречает сопротивления со стороны самой жертвы его прихоти?“ — спросил я даму, любезную, умную и добродетельную, которая сообщила мне эти подробности. — „Никогда! — ответила она с выражением крайнего изумления. — Как это возможно?“ — „Но берегитесь, ваш ответ даёт мне право обратить вопрос к вам“.— „Объяснение затруднит меня гораздо меньше, чем вы думаете; я поступлю, как все. Сверх того, мой муж никогда не простил бы мне, если бы я ответила отказом“»[790]. Автор этого рассказа сообщает об одном любовном эпизоде Николая — его романе с фрейлиной Урусовой, которую он выдал в 1833 году замуж за князя Радзивилла[791].
Николай Павлович был царь крепких мужских качеств: кроме жены, у него была ещё и официальная, признанная фаворитка, фрейлина В. А. Нелидова, жившая во дворце, но и двоежёнство не успокаивало царской похоти; дальше шли «васильковые дурачества», короткие связи с фрейлинами, минуты увлечения молодыми дамами — даже на общедоступных маскарадах{350}. Хорошо рисует влюблённого самодержца А. О. Смирнова, отлично знавшая любовный быт русского двора при Николае и, кажется, сама испытавшая высочайшую любовь. Рассказ её относится к 1838 году, как раз к тому времени, когда вдова Пушкина скрывалась от света в деревне. «В Аничковом дворце танцевали всякую неделю, в белой гостиной; не приглашалось более ста персон. Государь занимался в особенности бар. Крюденер, но кокетствовал, как молоденькая бабёнка, со всеми и радовался соперничеством Бутурлиной и Крюденер[792]. Я была свободна, как птица, и смотрела на все эти проделки, как на театральное представление, не подозревая, что тут развивалось драматическое чувство зависти, ненависти, неудовлетворённой страсти, которая не переступала из границ, единственно от того, что было сознание в неискренности государя. Он ещё тогда так любил свою жену, что пересказывал все разговоры с дамами, которых обнадёживал и словами и взглядами, не всегда прилично красноречивыми.
Однажды в конце бала, когда пара за парой быстро и весело скользили в мазурке, усталые, мы присели в уголке за камином с бар. Крюденер; она была в белом платье, зелёные листья обвивали её белокурые локоны; она была блистательно хороша, но невесела. Наискось в дверях стоял царь с Е. М. Бутурлиной, которая беспечной своей весёлостью более, чем красотой, всех привлекала, и, казалось, с ней живо говорил; она отворачивалась, играла веером, смеялась иногда и показывала ряд прекрасных белых своих жемчугов; потом, по своей привычке, складывала, протягивая, свои руки, — словом, была в весьма большом смущении. Я сказала мадам Крюденер: „Вы ужинали вместе с государем, но последние почести сейчас для неё“. „Он чудак, — сказала она, — нужно, однако, чем-нибудь кончить всё это, но он никогда не дойдёт до конца — не хватит мужества, он придаёт странное значение верности. Все эти уловки с нею не приведут ни к какому результату“… Всю эту зиму он ужинал между Крюденер и Мери Пашковой, которой эта роль вовсе не нравилась. Обыкновенно в длинной зале, где гора, ставили стол на четыре прибора; Орлов и Адлерберг садились с ними. После покойный Бенкендорф заступил место Адлерберга, а потом и место государя при Крюденерше. Государь нынешнюю зиму мне сказал: „Я уступил после своё место другому“»[793]. Картина царского кокетствования изображена очень тонко, и ярко передана любовная атмосфера, царившая на маленьких балах в Аничковом дворце. «Двору хотелось, чтобы Н. Н. Пушкина танцевала в Аничкове, и потому я пожалован в камер-юнкеры», — записал Пушкин в дневнике{351}. Ревность диктовала огорчённой соперничеством Крюденер заявление, что Николай придаёт странное значение верности и в своих романах не доходит до конца. Конечно, доходил до конца.
