Андрей тут же ляпнул его снова прикладом по голове. Анюта ахнула.
– Вот и хорошо, – кивнул Андрей. – Пусть дышит дальше.
Фрол и Степа осторожно выглянули в двери, выдвинулись – покрутили головами над бурьяном.
– Чего там? – спросил Андрейка. – Вдоль омшаников до рощи как?
– Чисто!
– Уйдем! – подтвердил вернувшийся Фрол.
– Пешими?
– Зачем?..
За кустами смородины и некошеным бурьяном, скрывающими нас от солдатского бивака, цепочкой мы прокрались к коновязи.
Мы с Фролом на четвереньках подползли и отвязали семь коней. А поводья почти всех остальных прикрутили к жердине морскими узлами. Вернее, я вязал морскими, а Фрол – каким-то гужевым, неведомым мне способом. Степан с Андреем в это время подрезали подпруги на седлах…
По завершению сей операции, за стогом сена мы с Андрейкой подсадили бабушку Агашу на самого мускулистого рысака, на котором уже сидел и принимал ее сверху дед Митя.
Решили больше не таиться. Каждая секунда промедления могла нас погубить. Кто-то мог хватиться часового у амбара и поднять тревогу, или толпа солдат приперлась бы к коновязи.
Андрейка рубанул ладонью – и все мы, попрыгав в седла, и, разом подняв страшный шум, пустили коней с места в карьер…
Сзади грянул взрыв солдатских криков, и скоро вслед нам затрещали ружейные выстрелы. В мелькающих прогалах между избенок и кустарников взлетали белые дымки…
Но мы дружно, не отставая уже поворачивали за Андреем на лесную сакму[4]…
Я ждал, что дед с бабкой будут ехать по определению медленно, но Митя, видно не желая никому быть обузой, разогнал коня так, что на сакме всех опередил. Агаша только ойкать успевала.
Тася же всегда была ладной наездницей. Правда, сейчас явно стеснялась развевающегося и обнажающего ноги бального платья.
Проскакав три рощи, при въезде в глухой ельник мы остановились на распутье. Погони можно было уже не опасаться. Подождали отставших…
– Куда ведет эта тропа? – спросил я Андрейку, кивнув на колею вдоль леса.
– Направо – на московскую дорогу в Тверь. Налево – на Опалиху.
Подоспел Степан, конь под ним был все-таки зацеплен пулей – вскользь по задней голени – и прихрамывал.
– Ну всё, ушли, – резюмировал наш командир. – Все целы?
Целы были все. Только Агаша все крестилась и, держась за бок, тихо охала.
– Деда Митя, езжайте теперь с бабушкой шагом, – четко отдавал распоряжения Андрюшка. – Степка, пересядешь к Фролу…
– Так теперь куда? – спросила Анечка.
– В лагерь Сеславина, – важно ответил Андрей.
Аня даже в ладони захлопала:
– Шарман!..
А я развернул коня направо – на колею вдоль ельника:
– Ну, счастливого пути.
Анюта резко обернулась, красивые губы вздрогнули:
– Как?!
Тишина упала такая, будто даже птицы перестали гомонить на ветках…
Андрей молча подъехал ко мне чуть не вплотную, тихо спросил:
– А ты?
– Я… не предатель, – ответил я тоже вполголоса.
Бабушка ахнула и зачем-то начала слезать с коня. Я встретился с тишайшим взглядом деда Мити и понял: дед все время ждал и боялся как раз этого моего решения.
– Ты дурак, нет?!.. – вдруг раскричался Андрейка. – Совсем там в Парижах свихнулся?
Я хлопнул его по плечу:
– Береги «невтонов»! – И обнял с седла. Крепко ударил по рукам Степана и Фрола.
Низко нагнувшись обнял плачущую бабушку Агашу, деда, подъехал к Анюте…
Мы целую долгую минуту смотрели друг другу в глаза. Я искал в Тасином взгляде понимание, сочувствие, но находил лишь тревожную тоску. Не выдержав, протянул руку и осторожно погладил чуть дрогнувшую атласную щечку девушки.
– Я не спросил, куда выехала из Москвы твоя матушка?..
– В Ярославль.
– Поезжай к ней…
– Нет, – ласково ответила Тася.
– Не женское это дело – политика…
– Какая политика? – улыбнулась она недоуменно.
Я поцеловал ей только пальцы, но ее рука сама нежно задержалась на моей давно не бритой щеке. Тогда я хлестнул коня и бросил его с места в красивый галоп. Но футов через сто опять остановился и глянул назад, подняв рысака на дыбы.
Мои друзья еще стояли на распутье – и смотрели на меня.
Дед Митя вышагнул вперед и как остекленел – то ли в непонятном раскаянии, то ли в ужасе.
Я вдруг ясно вспомнил, как семнадцать лет назад, зимой он опрокинул мои санки, когда провалился одним валенком в наст на заметенной сугробами кромке высокого берега.
Четырехлетний, я тогда вывалился и резво покатился к полынье под горку.
Именно такой у него был тогда взгляд…
Нас извлекли из погреба вскоре после того, как весь хутор огласился выстрелами. Только упустив всех пленных, эти бездельники хватились своих командиров.
Разобрав баррикаду младшего Бекле на люке «погреба», меня и Анри наконец-то подняли на свет Божий.
Надо отдать должное Анри, он был вполне невозмутим и только сетовал на ужасающее скифское вино, найденное им впотьмах подполья.
– Премного виноваты! – испуганно рапортовал вытащивший нас сержант. – Нас обманул этот чертенок Жан Бекле!
Тут Бекле-отец так ухватил этого сержанта за ворот, что тот от страха гулко выпустил воздух.
