– Скажи спасибо, что мой чертенок даровал вам жизнь! – гаркнул ему в лицо барон. – А то черт может исправить свою оплошку! – И отшвырнул прочь сержанта.
Признаться, в этом погребном сидении был один плюс. После часа темноты я вдруг стал острее видеть, и едва не выбросил на радостях пенсне. Видимо, глаза прекрасно отдохнули! Я и не предполагал столько пользы в проклятых темницах!.. Впрочем, данный эффект обострения зрения вскоре исчез, но я успел поделиться своей радостью с Анри.
– А ты видишь наших коней? – спросил он в ответ…
Изящно отбросив бумаги на стол, император пошел ко мне, раскинув объятия. Но не заключил меня в оные, а взяв за плечи, отодвинул – дабы полней охватить своим всепроникающим взором.
– О-о! Бекле-младший, как я рад тебя видеть! Что там у тебя приключилось в дороге? Задержался из-за этой русской? У вас уже все слажено? – тонко улыбнулся Бонапарт.
– Никак нет, мой император.
– Ну и правильно. – Наполеон задумчиво отошел к окну, где лежали на маленьком столике какие-то конверты с золотистыми амурами и вензелями. – Единственно возможная победа в любви – это бегство. – Он вернулся к большому столу и продолжал просматривать брошенные при моем появлении документы, порою что-то черкая в них. – Я рад тебе, мой друг, – продолжил он одновременно разговор, – твой природный оптимизм столь необходим в эти дни – когда русские, отдавшие свою древнюю столицу, так упорствуют…
Я хотел было его перебить. Но увидел, что император не слушает, весь погруженный в течение собственных мыслей. Может быть, ему необходимо было выговориться перед человеком, которому он верил?..
– …Александр не ответил ни на одно мое письмо! – Бонапарт вновь оторвался от бумаг и в раздражении начал ходить взад-вперед по кабинету. – Организовал какую-то разбойничью войну, что совершенно против всех правил военного искусства и политики!.. Ну ничего, я тоже начну действовать против правил!..
– Ваше величество, – все же вклинился я, – прошу вас не выдавать мне военных тайн.
Наполеон, осекшись, глянул на меня внимательнее. Потом стремительно шагнул ко мне.
– Почему же, мой верный Бекле?
Я понял, что не успел собраться с духом, но, быстро сглотнув, сказал:
– Вы же знаете, что во мне течет русская кровь…
Император с облегчением расхохотался:
– Какая чушь! Я тоже не француз, а корсиканец. Что не помешало мне создать великую французскую империю и увеличивать ее пространства по сей день! Но ты даже родился в Париже, ты с головы до кончиков ногтей – истинный парижанин!
– Я тоже так думал, монсеньор. Но я ошибался. Родился я здесь. Как это ни странно… – я развел руками, – россиянин, сносно говорящий на французском языке. Как и многие из русских. Я вам честно служил до этой минуты, ваше величество. Но сегодня выхожу в отставку, потому что не способен драться против своей родины. Не хочу, чтобы вы или кто-то еще посчитали меня изменником, поэтому открыто говорю вам о своем решении.
Повисла зловещая пауза.
Наполеон был изумлен. Он медленно обошел меня вокруг…
– О, мой честный Бекле!.. – сказал он наконец, и в его голосе зазвенела горькая ирония и злоба. – Другого времени, конечно, ты не мог найти для этого удара… – Он нервно расстегнул свой воротник.
– Вы тоже не спросили у России, готова ли она к удару.
– Даже так? – Император уже едва сдерживал гнев. – Даже так?.. – Он тяжело опустился за большой стол и постарался придать лицу официальное выражение (и только тут я увидел, как он измучен последними днями). – Вы поведали, юноша, что не намерены сражаться против своей родины. А за свою, так называемую, родину вы намерены сражаться?
Я молчал, в горле совсем пересохло. Но, очевидно, само мое смущение и дрогнувший взгляд сказали Бонапарту все.
Император, протянув руку, взял со стола один медный колокольчик из четырех и нервно позвонил.
В зал тут же вошли четверо рослых гвардейцев и остановились – двое сбоку от меня и двое за моей спиной.
Теперь Наполеон мог гневно резюмировать:
– В таком случае, юноша, вы обвиняетесь в измене, нарушении присяги императору, приравниваетесь к пособникам вражеской армии и будете повешены вместе с поджигателями и партизанами! Арестовать его!
Вот честно, неохота вспоминать об этом. Но уж назвался груздем, начал записки писать – хочешь не хочешь, а полезай пером в чернильницу.
Помню, в осеннем безоблачном небе металась огромная стая грачей… Я смотрел на ее бесконечное кружение, то ли чтоб уже заранее отвыкать от видов земных, то ли… Но едва стая птиц уходила левее и ниже, в мой кругозор попадала перекладина и толстая пеньковая петля на ней.
Уже во второй раз рассыпалась барабанная дробь. Я еще подумал: тут три раза, что ль, сигналят, как в театре?
Сидя на краю кособокого, состряпанного кое-как эшафота, я повторно набивал трубку. Солдатик из охранения трясущимися руками поднес мне огонь. Он, видно, боялся сильнее меня.
– Что, страшно? – сочувственно спросил я солдата.
– Ага, – признался он. – А… вам как?
Я пожал плечами:
– Да ничего, терпимо. Петля все-таки – что-то свое, родное. Я гильотину не люблю.
