И всю вину, что ее потеряли, и что Ваню-героя спасли и опять потеряли, беру на себя. А ежели докладывать вам будут, что у них амуры – к делу не касательно. И вообще, как бригадный генерал зубатовских партизанских полков, заявляю, что буду казнить или миловать людей своих сам!..»
Костоломы Пикара (в каких алжирских болотах он их только вербовал?!) ломиками выворачивали кирпичи, как заведенные, и торчали уже по пояс в стене…
Полковник, едва сдерживая волнение, вышагивал вдоль стрельниц. Каждые две-три минуты он присаживался у раскопа и хищно смотрел в глубину. Потом морщился и вскидывал на меня подозрительный взгляд.
– Точно здесь?.. Да точно пять бойниц от башни?.. Именно двенадцать плиток вбок?..
– Вроде точно, – вяло хмурил я лоб, как кадет позабывший урок, и пожимал плечами.
Наконец полковник в ярости подскочил ко мне:
– Точно или вроде?!..
Тут его мордоворот еще раз махнул ломом, и с диким воплем улетел вниз. Пикар подбежал к краю, лег с фонариком на камни и свесился вниз головой в разлом.
Я тоже подошел и глянул: дальше была пустота до пола. Солдат еле встал на ноги и попросил ему кинуть сверху веревку.
– А что там дальше? – спросил его сверху Пикар, светя вниз фонарем.
– Дальше – все! – ответил бугай и в подтверждение ударил упавшим вместе с ним ломом в пол. – Дальше бутовый камень! Там ничего не может быть.
Полковник холодно кивнул солдатам на меня:
– Сюда его!
Меня подхватили и буквально перенесли в дальний угол, ближе к связанной Анюте.
– Ну, не помню, – бормотал я еще в пути. – Ну, память такая… Сам не ожидал.
– Все шутки шутим? Ты думаешь, я не умею шутить? – ощерился Пикар.
Тут он выдернул из ножен свой клинок и… отточенным выпадом упер его в щеку Анюты.
У меня даже в глазах помутилось. Черт! Видно, я, и правда, заигрался с нечистым!
– Думаешь, мало я перешутил народа в свое время? – продолжал Пикар. – Да шуток моих ровно столько, сколько в Европе могильных крестов!
На щеке у Таси возле кончика клинка вдруг выступила капля крови.
Я рванулся к ней, но не подвинулся и на сантиметр. Таковы были тиски державших меня монстров.
Анюта простонала что-то невнятное, и Пикар тут же шепнул ей извиняющимся тоном:
– Это не я. Это он!
А я все смотрел-смотрел на каплю самой дорогой мне в мире крови и… вдруг вокруг все меня покачнулось и пропало.
«…Когда командир ихних минеров достал, как барин, из кармана круглые часы, я почему-то почуял, что скоро начнут рвать.
Командир этот сказал еще солдату: «Моментум веритас». Я точно запомнил, потому что понял – это их пароль, чтобы взрывать. Командир достал свою курительную трубку, а у солдата в руке был уже бронзовый подсвечник, спертый явно в православной церкви, такой, что свечи – горкой, и он от этой горки и дал командиру прикурить.
Ну, командир немного подымил и как заорет: «Все в укрытие!». Я это понял, потому что все его солдаты отбежали сразу и от башни, и от храма и недалече от нас залегли.
А командир сам пошагал с подсвечником по разломам к фитилю. Думаю, не лишним будет доложить, что этот дружок шел, всяко глумясь и изображая нашего священника, и даже пел псалом. Хотя и на своем, конечно, языке.
А его товарищи все хохотали. Ну, мои ребята это видеть не могли, но я их успокоил, велел разобрать всех французов по башкам и кажному в своего целить. И ждать, чтобы стрельнуть всем за секунду до «моментум веритас». А сам встал и пошел один вперед.
Они же меня в тот момент до себя допустили спокойно. Во-первых, потому что на мне сидел польский мундир. А во-вторых, я шел к их командиру, как к священнику, всяко крестясь и кланяясь. Так что все вокруг ухохотались и подняли бошки из укрытия.
И свою бошку поднял наш бывший помощник Франсуа, который помог вызволять нам Ивана Беклемишева. И этот Франсуа очень удачно крикнул: это полек, мол, я знаю его, отличный парень!.. Я кроме «полек» слов, конечно, понимать не мог, но смысл был тот.
Так я и дошел до их командира вплоть. И пока он хохотал, я сказал: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь!», выхватил саблю и прямо через подсвечник его заколол, как кабанчика, до рукоятки. А он все продолжал, гад, смеяться, только хохот его стал захлебываться и перешел в лай… (
А я, им прикрываясь, стал стрелять в солдат. И мои все дали залп по басурманским бошкам и многих побили. А потом уже с саблями бросились в бой…»
…Первое, что я почувствовал, очнувшись, что Пикар хлещет меня по щекам.
Чтобы скорей прекратить эту мерзость, я поднял голову. Впрочем, вид у полковника теперь был несколько растерянный. Такого поворота дела он явно не ожидал.
