Идея перевода Ханны в другую школу казалась Мусе дикой.
– Еще чего! – кричала она. – Не стану я ей в этом потакать! Ты посмотри, как эта девица выглядит! – обращалась она к Паше.
– А по-моему, совсем не плохо. Ультрасовременно! У них это готикой зовется.
– Как чучело! Хочешь, чтобы твоя дочь тоже так ходила?
– Да пусть хоть так, но не с постной рожей.
– Ханку как подменили, только и слышу: «Илона то, Илона это». Я однажды к ним в комнату заглянула, когда эта чума в гости приходила, и, знаешь, чем они там занимались?
Заинтригованный Паша вопросительно посмотрел на Мусю.
– Неужели сексом?
– Идиот! Они слушали музыку, но как! Лежали в обнимку, поделив наушники, и орали от экстаза, как драные кошки. Раньше такого с Ханкой не было.
– А с тобой было. Я помню, как тебе дали послушать «роллингов» в «ушах». Что ты вытворяла, забыла? Джаггеру – делать нечего! Он так бы не смог. Успокойся и не превращайся в наседку. Растишь из нее свое подобие. Сзади уже и не разберешь, где кто.
– Опять! Совесть имей, она, как и я, – мученица!
– Жрать меньше надо.
– Какая же ты скотина!
Хлопнув дверью, Паша уходил в свою комнату и выползал, заметно оживляясь, когда Ханка приглашала Илонку заночевать. Это часто практиковалось у канадских подростков. Девочки всю ночь хихикали и шептались, а Паша не спал. Он подходил к роялю и старался поймать в себе потерянное состояние легкого парения, когда кажется, что зависаешь над землей вместе со звуком, родившимся где-то внутри, между ухом и горлом, и растекающимся по телу веселящим газом, выталкивающим к небесам. Он ненадолго взлетал, слушая внутри себя постепенно наполняющуюся невнятными звуками пустоту, как вдруг падал, сбитый, как картечью, звонким хохотом, доносящимся из дочкиной комнаты. Тихонько подкрадывался к двери и подсматривал за девочками.
Когда Илонка стала появляться в их доме, он придумал, как изловчиться, чтобы наблюдать бесконечные переодевания девочек у себя в комнате. Вынув из двери старый, якобы сломанный замок, он поставил новый, который купил на «блошином рынке». Его особенность была в скважине для ключа, но обзор все равно был недостаточным, и он мечтал о скрытой камере. Но кое-что ему все-таки удавалось рассмотреть. Когда девчонки готовились ко сну, обычно это происходило далеко за полночь в субботние и воскресные дни, Муся уходила в свою спальную и с храпом засыпала, тогда Паша немного выжидал, надевал на голое тело просторный махровый халат и приникал к маленькой дырочке – источнику его наслаждения и, как считал, вдохновения. Девчачья кровать находилась напротив двери, и последнее переодевание Илонки перед сном было сказочным действом, приводившим его в исступление. Она сбрасывала со своего кукольного тельца одежду и, перед тем как облачиться в пестренькую пижамку, обязательно разглядывала себя в зеркало и демонстрировала Ханке густоту волос на лобке, приставая с расспросами, насколько выросла ее грудь за последнюю неделю. Они, конечно же, не знали, что за ними наблюдают, но Паша иногда не был в этом уверен. Илонка, диким глазом зыркала в сторону двери и принимала такие позы, что Паша отскакивал, боясь себя выдать. После этого он к роялю возвращался редко. Состояние творческого подъема, которое должно было наступить, заканчивалось, как правило, не у рояля, а под струями душа. Потом он складывался калачиком в углу дивана, как нагадивший промокший пес, и напряженно, до слез размышлял о мучительных, опасных желаниях, преследующих его всю жизнь.
Много раз перечитывая «Лолиту», он поражался дерзости Гумберта. В Пашиной системе представлений о добре и зле Гумберт был преступник, но невольный. Паша оправдывал его и заодно себя в том, что оба стали жертвами малолетних искусительниц. После грешка с Лизой он ни разу не переступил эту опасную черту, но то, что его сексуальная природа от рождения была другой, не такой, как у миллионов нормальных мужчин, знал наверняка.
