«Существует же природа гомосексуальная, – думал он. – Ну не могут эти ребята хотеть женщин – на здоровье, но я тоже не хочу, но по-другому. А может, тут дело не в природе вовсе, а в том, что первый раз это произошло как бы невзначай, в момент игры с тринадцатилетней Муськой. С тех пор в башке, как спусковой крючок, – обветренные руки в цыпках, коленки в зеленке, розовые трусики на толстой резинке и плоская грудка с острыми шишечками сосков. А если бы на месте вечного подростка оказалась классическая «гувернантка» с полным набором женских прелестей – от полной груди до широких бедер, то, может, в голове все сложилось бы иначе. Тогда, в то дремучее советское время не попадались ему глянцевые порножурналы, а жаль. Теперь-то он понимает, что это полезно для здоровья. Может, если бы картинки с арбузоподобными сиськами и задами вызывали непроизвольное семяизвержение в юности, то сейчас не пришлось бы загонять себя в угол. Надо же, – думал Паша. – Как мы похожи с Гумбертом, но он маньяк, а я себя контролирую. Лиза не в счет, она сама хотела. А если любила? Скорее – влюбилась, а это несколько другой оттенок. Хотя, может, и это неправда. Судя по рассказу Шейниных, она стала чуть ли не уличной проституткой. Жила с каким-то уродом – продавцом бутылок, музыку бросила. Такое не может произойти на пустом месте. Что ее толкнуло? Ну не одна же ночь со мной? В ней, как в закупоренной бутылке, бешеная сексуальность сидела, я только откупорил. Столько раз хотел ей написать, рассказать, что она значила для меня тогда, попросить прощения. Может, это ее как-то удержало бы, хотя – вряд ли… А теперь, что теперь? Появилась новая Ло, как у Гумберта. Была маленькая Ли-за, а теперь малютка Ило-на. А вместе, на языке, как карамелька на палочке, – Ли-Ло, Ло-Ли… Вкусный сладенький шарик лоли-поп – так его тут называют. Он бывает с разными ароматами, разных цветов – ванильный и клубничный, а мне по вкусу – зеленое яблоко. Неужели я опять испытаю это яркое, невероятное удовольствие?!»
После рождения Ханны секс между Пашей и Мусей вообще прекратился за ненадобностью. Сначала Муся болела всеми немыслимыми женскими болезнями, а потом растолстела, и Паша не мог преодолеть в себе чувство неприязни, граничащей с брезгливостью. Ее горячая, влажная потливость проступала через одежду, и, сидя рядом, он старался отодвинуться подальше. Приходилось отводить глаза от ног, покрытых паутиной фиолетовых капилляров и веточками разбухших вен, от широкой, со складками жира спины, похожей на перевязанный бечевкой батон колбасы, чтобы не обижать ее неприязнью.
«Вот если бы она удержалась в том детском размере, что была всегда, – убеждал себя Паша, – то, может, у нас еще что-то получалось бы, а так живи как знаешь – с теми, кого хочешь, – нельзя, а с теми, кого можно, – не хочешь». Но самое печальное, что все это приводит, как считал Паша, к полной творческой импотенции. Он не мог забыть, как фонтанировал идеями, как звучал и пел внутри, когда сладкое наваждение по имени Лиза вошло в его жизнь. Лучшее из того, что написал, было сделано именно тогда и еще во времена их юношеского романа с Мусей. Удивительно то, что больше никогда он не испытывал подобного, а ведь были ученицы и прехорошенькие. Сидел рядом, разглядывал, запоминал, а потом выуживал из памяти их мяконькие завитушки на шеях, детскую округлость щечек и локотков, их сладкие запахи и свои прикосновения к их бархатным ручкам, но это все помогало только в постели. Ни с одной из них он не воспарил, потому что ни одна из них не захотела увидеть в нем мужчину. Они видели перед собой лысеющего дядьку с мешками под глазами, не похожего на их сказочных принцев, занудство которого приходилось терпеть по нескольку раз в неделю. Постарел он, конечно, что говорить, но не только в этом дело. Не попадались ему среди них те самые, особенные – Гумберту привет, – и вот наконец такая появилась.
