Белый парадокс: несмотря на очарованность — поразительно малое стремление постичь. Для путешествующих джентльменов-исследователей африканцы были только средством пересечь материк или добраться до Лунных гор, до истоков Нила, до Большой Воды; ландшафт частенько воспринимался как препятствие на пути к намеченной цели.
Пренебрежительное отношение к темнокожим людям подчас принимало дикие формы. Английский «открыватель» Ричард Бертон, который, определяя высоту озера Танганьика, манипулировал приборами так, чтобы его можно было назвать истоком Нила, и который хвастался собутыльникам, что переплетет одну из своих скабрезных парижских книжек в кожу, содранную с живой негритянки, позволял себе в так называемой научной публикации утверждать, будто африканец не смог из примитивного состояния перейти в менее примитивное потому, что лишен необходимых для цивилизации умственных способностей. Другой искатель истоков Нила, сэр Сэмюэл Бейкер, заявлял, что душа африканского народа «так же застойна, как болота, составляющие его жалкий мир». Стэнли стрелял туземцев, как обезьян.
Примеры крайние — но красноречивые. Как африканцы воспринимали европейцев, никто не спрашивал. А белые мерили Африку европейской меркой. Экспедиции и сеттльменты{22} были кусочками Европы, подчиненными европейским законам, условностям и предрассудкам, нимало не заинтересованными в поисках контакта с африканскими общинами на основе их обычаев.
Не вышло диалога, который сделал бы плодотворным воссоединение племен после долгой разлуки. Встреча Европы с Африкой проходила под знаком непреложной догмы о превосходстве белых и неполноценности черных. Этой догмой оправдывалось поведение, отличавшееся великой жестокостью и толикой филантропии, причем ни та, ни другая, как правило, не достигали цели. После того как европейцы разрушили жизненный уклад африканцев и сокрушили хрупкие культуры, они искренне верили в желаемое: дескать, Африка никогда не знала цивилизации. А потому колонизацию можно было изображать как цивилизаторскую миссию. Когда европейцы возвели торговлю людской плотью на уровень большого бизнеса, многократно превосходящий все, чего прежде достигли достаточно меркантильные сыны Аллаха, чувство вины (если оно вообще возникало) усыплялось твердой уверенностью, что африканец по самой своей природе раб — иначе разве дал бы он себя поработить.
«Чем скуднее был ум белого человека, тем глупее представлялся ему черный», — писал один французский литератор. Европейцы мерили своей меркой не только африканца, но и его земли. Континент расчленяли между государствами на чертежном столе без учета географии, народонаселения и древнейших путей сообщения. Хорошая земля распределялась между белыми иммигрантами. Разрушалась внутриплеменная общность, сселялись чуждые друг другу роды, деревни лишались пастбищ.
В Кении часть лучших земель нагорья отвели белым поселенцам, и в стране черного человека появилось Белое Нагорье. И в Долину, что перевидала столько племен со времени появления первого человека, тоже вторглось белое племя. Один британский верховный комиссар пожелал вписать совершенно новую страницу в пеструю историю Долины, превратив все ее ложе от Маунт-Кении до Танганьики в Белую Низину. Африканцев разлучали с землями, которые дух земли выделил их отцам, и определяли им место жительства в резерватах. У кочевников-масаев отняли большую часть их царства. Кикуйю согнали с гор и заставили трудиться на европейских фермах в Долине; африканцам было запрещено выращивать картофель и кофе.
Белые интервенты почитали своей собственностью не только лучшие земли, но и месторождения золота, алмазов, олова и меди, отложенные в коре материка давними геологическими процессами. Самих африканцев рассматривали как природный ресурс, источник дешевой энергии на рудниках и фермах; прежде черных рабов вывозили, теперь им нашлось применение на родном континенте.
Предыдущие вторжения влекли за собой слияние. На сей раз встретились два мира, слиянию не поддающиеся. Возможно, белое племя успело слишком далеко уйти от общего истока. Любители парадной охоты — англичане, как и буры, не пытались скрывать, что считают апартеид первоосновой колониализма. Французы и португальцы