– Ах, научные журналы! Их читал наш сын, он в школе очень увлекался всякими открытиями. Тогда это было очень модно. Космос, русский спутник – о них много говорили в те годы. У вас, наверное, было так же, просто вы слишком молоды, чтобы помнить.
Но я помнила. Классе в шестом я впервые увидела «Девять дней одного года». Был душистый весенний вечер, мы сидели с мамой на диване перед телевизором – я любила с ней сидеть, даже если передачи были скучными. А тут меня зацепило сразу, с черно-белых кадров аэрофотосъемки, хотя я еще не знала, кем стану. Мама вздыхала, глядя на Баталова: «Ах, вот бы встретить такого!», а я втайне сердилась, что она всё портит этими пошлыми словами, низводит большое до уровня розовых соплей.
Никогда прежде я не видела настоящих героев – ни на экране, ни в жизни.
Мама рассказывала, что раньше профессия ученого считалась романтической. Наверное, поэтому она и полюбила моего отца. Её детство было густо населено геологами: они смотрели с журнальных страниц, их работа воспевалась в кинофильмах. Еще более популярными были физики, готовые пожертвовать собой ради открытия. Сегодня никто не играет в юных атомщиков, а деревенские мальчишки не мечтают о космосе. Теперь у них совсем другие герои.
– А ваш сын, кем он в итоге стал?
– Он инженер-гидролог, строил дамбы здесь, на Таззи. Сейчас их уже не строят: говорят, что для природы это вредно.
– Вы в это верите?
– Как же не верить? – Ее светлые глаза удивленно расширились. – Это ведь ученые, им видней.
– Чаще всего так говорят журналисты и политики, которые ни в чем не разбираются. А ученые пишут статьи в профессиональные журналы и выступают на конференциях.
– Так, значит, это неправда, что дамбы вредны?
– Понимаете, на самом деле всё гораздо сложней. В большинстве случаев нельзя сказать однозначно, «да» или «нет», надо рассматривать каждый случай отдельно. В этом и проблема, что никто не хочет разбираться. Люди любят простые ответы, которые можно глотать на ходу, как фастфуд.
– Сейчас ни у кого нет времени, – охотно подхватила бабушка. – Знаешь, это так странно: раньше у нас не было ни пылесосов, ни стиральных машин, которые сами меняют воду, а в Европу надо было три недели плыть на корабле. Но люди тогда не спешили так, как сейчас. В старшей школе мы успевали и учиться, и помогать родителям по дому и в огороде, чтобы прокормить семью, – время было военное. А вечером шли на танцы, потому что невозможно не танцевать, когда тебе шестнадцать лет.
Она рассмеялась, и зубы ее, крупные, как у Дженни, молодо сверкнули. Меньше всего она была сейчас похожа на тех старушек, чьи мысли беспорядочно скачут с одной темы на другую. Я поняла, что она хитрит, из деликатности уводя разговор в безопасную сторону. Здесь все были всегда так милы, так старательно избегали даже намека на конфликт, что я невольно ощутила себя дикарем в чьей-то чопорной гостиной.
– Я хочу кое-что тебе показать, – бабушка поманила меня рукой и, отъехав от столика, взяла с секретера один из семейных портретов. – Это Артур, мой сын.
Темнобородый мужчина в клетчатой рубашке был похож на Яна Андерсона с обложки «Лесных песен». На заднем плане угадывались густые заросли, у пенька лежал походный рюкзак – не хватало только костра, лижущего закопченый котелок.
– Он всегда любил природу, – сказала бабушка, словно угадав мои мысли. – Как и Дженни. Они вместе лазили по бушу, были так дружны… Никто и представить не мог, что все так резко изменится. Они были уже совсем взрослые, у обоих семьи, когда началась эта история с дамбой на реке Франклин. Это была настоящая война, и они оказались по разные стороны баррикад. Дженни участвовала в маршах протеста против строительства дамбы, и мы поддерживали ее, потому что тоже хотели сохранить наши леса. А Артур страшно ругался. Он тоже ходил на демонстрации, только уже в защиту дамбы. Его можно было понять: он терял работу, но надо ведь думать не только о себе, верно? Я пыталась его переубедить, я верила, что он поймет – он всегда был таким умницей. Может, нужно было тогда послушать его, разобраться, как ты говоришь… Так трудно бывает понять, кто прав, кто неправ. Но знаешь, когда речь идет о семье, это становится неважно. В конечном счете, все страдают одинаково.
– Они так никогда и не помирились? – спросила я осторожно.
– Нет, они, конечно, общаются, ведь прошло уже много лет. Когда умер мой муж, они вместе были на похоронах и старались, чтобы всё выглядело как прежде. Но я-то знаю, что они чувствуют. Матери всегда знают, – добавила она с печальной усмешкой и, перегнувшись через подлокотник своей каталки, похлопала меня по руке сухой и нежной, как у младенца, ладонью.
Мне всё никак не давали покоя слова водопроводчика о том, что кому-то могут не понравиться мои вешки. Следующую съемку я планировала делать не раньше ноября; и все-таки, не выдержав, отправилась туда снова – без инструментов, без змея, налегке.
