Ну да, посетил мимоходом в Германии «короля философов» Хайдеггера, пощебетал где-то с женой Кеннеди… Карамзин тоже попал к Канту… Скажем так, как… вечером в вашу комнату через открытую форточку влетела летучая мышь, и вы терпеливо, а-ля меланхолик на гравюре Дюрера, терпеливо ждёте, когда эта зараза выпорхнет наружу, не оставив в жилье никакого следа, как не оставило в письмах русских путешественников ничего особенного поверхностное знакомство с хтонической глубиной мыслей Канта или Хайдеггера.
Власть после смещения Хрущёва смягчилась над Андрюхевским и домовитой хозяйкой поглаживала его, будто сидящего на подоконнике чистого кота; тот сыто урчал: клеймя «наследников Сталина», песнословил Ленина, штампуя одну за другой поэмы «Лонжюмо», «Казанский университет».
А сколько набивалось на его выступления в Политехникуме охочей до стихов публики! Не менее тридцати пяти тысяч курьеров Хлестакова.
Потехи ради однажды сообщил ему письмом: «Вас слушали на берегах Волги и Миссисипи, в Африке и Казахстане, но знаете ли, народ крестился, когда я цитировал в проповеди с амвона Ваши строки:
«Обращаясь к вечному Магниту
В час, когда в душе моей ни зги,
Я шепчу одну молитву:
– Осподи, прости и помоги!»
Подкатить к нему, напомнить о нашем эпистолярно-шапошном амикошонстве? На хрена?!
Перехожу в зал, усаживаюсь в задний ряд партера.
В тяжёлый занавес на сцене дружно пальнули боковые прожекторы. Дирижёр энергично взмахнул руками, из-под фрака брызнули подтяжки двумя мальчишескими рогатками, заткнутыми за пояс. Загремела увертюра… Громоздкая, помпезно грозная музыка Прокофьева гнала по степи не армию Наполеона, а орду скифов, которая вытирала руки о скальпы, висящие на гривах ладных лошадок…
Кто-то прошелестел слева перекати-полем и затих в кресле. Громыхнул барабан… Занавес раздвинули. Возникли поющие герои…
У вертихвостки, сидящей впереди, вьются белокурые волосы.
Парик?
А вдруг это Кучинская? Видел ведь вблизи только раз, да и то в гриме, накладных буклях… Сможет ли она опознать меня в полутьме?
В середине первого акта, с трудом втискивая себя в содержание грандиозной оперы, почувствовал непреодолимое желание повернуть голову назад.
В трёх шагах от двери, над которой горело красное табло «Выход», стояла женщина с короткой стрижкой, с лицом, умащённым по всем канонам косметики.
И вмиг узнали друг друга!
Вскочил, предлагая ей место рядом.
Присела… В мочках маленьких ушей в тон платью гранатовые родинки серёжек.
Чуть слышно шепчу ей, несу несусветную чушь про опознанный запах её дорогих духов («Шанель №5»), осторожно касаясь, будто на чисто художественной композиции Кандинского, треугольником полусогнутого локтя круга её фигуры (а других пленительный линий стана у женщин определённого возраста, по Бальзаку, быть не может), да и что ещё в такую минуту не вспыхнет в сердце компартивиста!
Чувствую, что и она, едва приметным влечением головы и плеч поворачивается ко мне, и уже не различаю ни звуков оркестра, ни лож, ни люстры, вообще ничего, кроме застилающей всё радости, радости, радости!
После спектакля провожаю её… Падает крупный снег… Что ему ещё делать?.. Мельтешит, мешая видеть её лицо!..
У подъезда осторожно целую освобождённую из ворсистой варежки тёплую руку, ощутив в пальцах певицы ответное пожатие… Поблескивая серо-голубым мехом новой шубы, тихо спрашивает:
– Почему не уходите?
Молча кланяюсь.
А когда скрывается, медленно двигаюсь в светлую от снежинок ночь.
– Вы почему не назначили ей свидание? – кидается на меня концертмейстерша, придя на другой день с репетиции.
– Мне показалось…
– Томка сказала, вы какой-то странный… Всё время смотрите на неё, ничего не говоря… Она пригласила вас хотя бы на чай?
– Н-нет.
– А вы дали ей хотя бы мизерный сигнал для этого?
– Н-нет.
– Немедленно позвоните. Ждёт!
– Погодите… Вы информировали её, что я – «дипломат»… Тут какая-то хлестаковщина!
– Причём здесь «хлестаковщина»? Главное: умён и красив!
– Как старпёр на свадьбе в ресторане, когда моет вставные зубы в туалете под краном.
– Бросьте! Вы должны позвонить.
– Зачем? Вы же говорили: пустышка!
– Она пуста… как идея значимой пустоты в искусстве… Если бы «Куча» рядом с вами что-то из себя представляла, она была бы излишеством, – смеётся пианистка. – Вы – скульптура, вокруг должно быть пустое пространство!
– Здесь есть одно «до», которого боятся все тенора, – поддерживает супругу «генерал-бас». – Идея значимости пустоты в искусстве вовсе не пуста… Друг мой, я читал одну-две ваши статьи и, позвольте заметить: приманивая читателя яркими деталями, вы дальше их никуда не движетесь, как в общении с «Кучей»…
– Откуда на балконе цветы? – перебивает хозяйка. – Живые! Это вы купили? Для Тамары?.. Давайте их сюда, там чересчур холодно, погибнут!
И прячет букетик бледно-алых тюльпанов, обёрнутых целлофаном, в холодильник.
Цветам она обрадовалась.
Налила воды в узкую хрустальную вазу, поставила её с тюльпанами на старенький телевизор.
