Духовная война полностью

В сущности, я могу понять такие отношения. Да, у него должна слегка поехать крыша, чтобы они могли существовать. Он должен был согнуться, иначе он бы сломался. Он был вынужден играть в эту игру ради выживания. Он был вынужден поверить в ложь, и перестать верить в правду. Он был вынужден проявить акт двоемыслия: «Способность удерживать в уме два противоречащих друг другу убеждения одновременно, принимая их оба». Чак Ноланд знает, что Уилсон — это просто волейбольный мяч, но он должен верить, что Уилсон — это его товарищ, поскольку он не может не иметь товарища в своей жизни. Уилсон предоставляет контекст, без которого Чак не может жить. Без Уилсона Чак сломается, но с Уилсоном Чак может согнуться. До крушения самолёта контекст Чака был отражён практически в каждом человеке и вещи его многозначительного и пунктуального окружения. После крушения всё это исчезло, и осталась лишь одна вещь, чтобы отражать его контекст – волейбольный мяч с кровавым отпечатком руки, чем-то напоминающим человеческое лицо. Это не так много, но это всё, что ему нужно, чтобы представить себе, что он не совершенно один на богом забытом острове. Вот что такое контекст и вот что он делает – он говорит нам, что мы не совершенно одни на богом забытом острове. Он обеспечивает иллюзию населённости окружающей нас среды, где могут восприниматься и применяться смыслы и ценности – где имеет значение, что мы делаем и что выбираем. Любой контекст искусственный. Настоящего контекста нет.

«Изгой», если уменьшить его до его аллегорической структуры и убрать всё, что происходит после спасения Чака, даёт нам мощное средство философского исследования. Все привязанности Чака Ноланда порваны, хоть он и не хотел этого. Его насильно освободили из тюрьмы, которой он был полностью доволен. Кто-то подбросил ему в стакан красную пилюлю, и он проснулся за пределами матрицы, о существовании которой, и о том, что находился внутри неё, он и не подозревал. Ему ужасно хочется вернуться, но он не может. Он исключён из собственной жизни, не совсем мёртв, и не совсем жив.

Кто хочет быть обречённым вечно скитаться по безбрежному морю? Кто хочет провести остаток жизни, кувыркаясь в бесконечном пространстве? Никто, конечно. Какой смысл в бессмысленности? Как можно хотеть ничто? Слова, которые приписывают Будде, часто сфальсифицированы, но есть одно явное исключение, и это цитата в начале этой книги: «Поистине я ничего не достиг[26] полным просветлением». Это утверждение как оптическая иллюзия – его можно рассматривать с двух сторон, из которых менее очевидная является более верной. Не то, чтобы он не достиг чего-то, но он достиг ничто.

— Понимаю, – сказала Лиза после того, как мы немного поговорили об этом, но она не понимала. Она не понимала, что Чак делал для выживания то же, что делает для выживания каждый. Она не понимала, что она сама совершенно одна на забытом богом острове, что у неё слегка поехала крыша, и что её ум перестроился, чтобы соответствовать её запросам, что её жизнь имеет смысл и форму только благодаря её способности к двоемыслию. Она не понимает, что безумные отношения Чака Ноланда с волейбольным мячом не уникальны – ту же самую тактику используют все люди всё время для того, чтобы удерживать состояние отрицания, необходимое для продолжения бессмысленного существования в вымышленной вселенной.

Но сегодня Лиза чувствовала себя немного измотанной, поэтому я не стал её этим беспокоить.

Написание книг предоставило мне искусственный контекст, внутри которого мне есть, что делать, и есть причины, по которым надо это делать, внутри которого одни вещи могут быть лучше или хуже, чем другие. Когда книга будет окончена, когда я перестану выводить каракули на песке, тогда я повернусь и встречусь со своим необитаемым островом почти тотальной безконтекстности, по существу, в первый раз. Было приятно что-то делать, иметь контекст, внутри которого можно это делать. Когда моё учительство и писательство будут окончены, и я перееду в свой новый дом со своей новой собакой, последние оставшиеся слои моего искусственного контекста исчезнут. Если в последствии я пожелаю вернуть их, мне придётся их создавать, если я ещё буду на это способен.

Я размышлял об этом ещё в первой книге: «Лениво скучая, я подумал, что же будет дальше?». Дальше будет остров, и я всегда знал об этом. Укромный оазис, свободный от выдумок и умопостроений. Чаку Ноланду не нравилось его изгнание. Он не хотел его и жил на острове, всё время желая сбежать и вернуться в свой прежний мир. В этом значительная разница между его состоянием и состоянием пробуждения. Я не могу вернуться в мир, из которого сам себя изгнал, и у меня нет такого желания. Быть может, я продолжу это любопытное занятие – записывание слов на песке, коль скоро я уже поднаторел в этом, но, вероятно, не в качестве какого-то соглашения со вселенной, поэтому это будет другой тип развлечения – хобби, а не призвание. Мой пёс будет моим Уилсоном, и у меня должна будет немного поехать крыша, чтобы это работало.