Спиритуальный центр Белградской крепости – античного вида пятнадцатиметровая колонна с памятником Победителю на абаке. Этого голого мужчину с тяжелым мечом в одной руке и легкокрылым сапсаном на другой изваял Иван Мештрович, не сербский, а хорватский скульптор, разделявший унионистские идеи и состоявший в Южнославянском комитете. Бронзовая фигура Виктора, подернутая патиной, развернута лицом к былой Австро-Венгрии, хотя установлена в честь совокупных сербских успехов в войнах 1912–1918 годов, то есть, очевидно, и в битвах с османами и болгарами тоже [72]. К Стамбулу Победитель принципиально стоит задом. Концепция монумента Мештровича заключается в “победе над рабством и феодализмом”. Обнаженный воин – “символ нового возрождения”, а хищная птица на его раскрытой ладони – бдительный часовой, следящий за тем, чтобы “не пробудились мрачные и тиранические силы истории”. Городские острословы, снижая пафос экскурсоводов, утверждают, что этот Victor победил все на свете, в том числе и собственный стыд.
Речные воды намыли под холмом почти точно треугольной формы остров, который любые захватчики, очевидно, использовали как плацдарм для осады любых засевших за белокаменными стенами защитников города. Поэтому остров – приятно необитаемый, с песчаными пляжами и лесными зарослями – называется Большим Военным. Есть рядом и Малый Военный остров, теперь действительно очень малый, поскольку его в значительной степени срыли во время строительства на придунайско-присавских болотах Нового Белграда. Это монументальный социалистический район на 220 тысяч душ, возведенный на месте нацистского пересылочного лагеря “сознательно, планированно и с любовью руками и волей трудящихся и молодежи в борьбе за счастье и благосостояние народа”, как указано в тексте, высеченном на камне-памятнике в парке “Ушче” (“устье”).
Затеянный партией в 1948 году Новый Белград – главная комсомольская стройка Югославии: 72 жилых блока-квартала из стекла и бетона, широкие прямые проспекты, циклопические репрезентативные здания для государственных учреждений. Серый город междуречья многократно побуждал писателей-поэтов к творчеству – кого вдохновлял на восторги, кого на депрессивную публицистику, а кого и на стихотворные проклятия. Рокеры высказались бескомпромиссно: “Здесь слишком много асфальта, / И мне не дойти до реки”. А маститый писатель Михайло Пантич все-таки отыскал Дунай, и это пробудило в нем меланхолию: “С балкона, развалившись в кресле, я видел реку, ветер гнал по ней барашки волн, видел пролеты мостов и колонны машин на них. Цвет воды менялся в зависимости от цвета облаков. Когда внизу по невидимому мне каналу улицы проезжал трамвай, в рассохшихся оконных рамах звякали стекла”.
Признаться, Белград не относится к числу любимых мною городов, кажется лишенным стиля и уюта, беспорядочным и пыльным. Это столица православного балканского мира, младшая сестра Москвы, какой Москва была в начале и середине 1990-х годов – неухоженная, бедная, с запахами дешевого бензина и продающегося на разлив парфюма, слишком большая для уменьшившейся страны и потому часто несоразмерная действительности. В беспрестанных муравьином движении и пчелином гуле, впрочем, скрыт особый белградский шарм: это город живой, бессонный и дружелюбный, правда, до такой степени, что дружелюбие, того и гляди, обернется опасностью. Если провести конкурс на звание дунайского Вавилона, то победителем таких соревнований точно станет Белград: здесь миллион голосов, лиц, языков, народов и культур, здесь перекресток судеб и влияний, здесь постоянное и не слишком осмысленное столпотворение.
На стене моего кабинета уже много лет красуется сатирический плакат, купленный в подземном переходе от отеля “Москва” к ресторану McDonald’s, это на центральной площади Теразие. На плакате – пестрая белградская толпа, ее повседневное бытование во множестве смешных и злых картинок, которые не надоедает рассматривать: двуглавый орел, уносящий от здания мэрии красную звезду, динозавр на поводке в городском парке, драка полицейских-“космонавтов” с футбольными фанатами, реклама урны для избирательных бюллетеней марки “Гудини”, Дед Мороз с ножом в груди. Смешение черного юмора с абсурдизмом характерно для творческого постюгославского мировосприятия, есть даже такой искусствоведческий термин “безумная балканская креативность”. А город с плаката называется Swingindunum: к имени древнеримской крепости добавлены буквы, превратившие Сингидун в царство вечного свинга.
