Я метнулся вниз, обгоняя ведущего. Слишком низко! Недопустимо низко, учитывая, что импульсный бич продолжает генерировать электромагнитное поле, а у меня не отключен щит. Но я продолжал снижаться. Во мне не осталось ни раздражения, ни перенесенной недавно боли. Только пустота.
Защита шлюпки по всем правилам должна была войти в резонанс с импульсным разрядом, но не вошла. Я не полностью, но закрыл от светочастотного удара и Дерена, и Роса. И мы метнулись вверх.
Мой пилот, остекленевший оттого, что я делаю, не успел сбросить мину. Ее сбросила следующая за нами шлюпка. Нас крутануло взрывной волной, но я не потерял ощущение пустоты и выровнял шлюпку по экрану слежения. Иначе уже не выходило – вокруг бушевал огонь.
Я искал сегодня огня, однако он опоздал. Увидев Роса, подныривающего под смертельный для его «голой» шлюпки светочастотный, я успел сгореть сам.
– Пятнадцатый и восьмой, проводите Роса.
Это Дерен. Если Рос начнет сейчас падать, две шлюпки смогут зажать его между щитами и довести до лагеря.
Но Рос держался сам.
Наконец я увидел малую шлюпку и через стекло. Шла она ровно, я надеялся, что лейтенанту моему не сильно досталось.
Каньон. Излучина. Не очень сообразил, как мы сели.
Пилот пятнадцатой выскочил раньше меня и боролся с оплавленной дверью шлюпки Роса. Морда и у него была красная, но до ожога вроде не дошло.
Когда я подбежал, шлюпку уже удалось открыть, и Рос оттуда практически выпал. Вся левая сторона обожжена, сам в шоке… Но шлюпку как-то довел.
Смотрел, как медики обрабатывают ожоги, но все еще находился там, над лагерем фермеров, в слепоте пронзительного света, несущего не жизнь, а смерть.
Вернулись остальные шлюпки, успевшие, надеюсь, развлечь фермеров по полной программе.
– Ну вы и псих, капитан, – сказал подошедший Дерен, сжимая мою ладонь. – Я думал – все. Вы почему щит не отключили? Хотя без щита и светочастотный почти в упор… Видели, у Роса вся корма оплавилась? Но щит выдержал. Сам бы не видел – не поверил бы.
Я держал его руку, такую живую и теплую. Улыбнулся одними губами:
– Надо было, вот и выдержал. Мы с Росом вместе…
– Если выживем, я только с вами буду летать, – тихо-тихо сказал Дерен. – Я очень хочу понять, как это – на большом корабле.
– Давай выживем сначала, – сказал я так же тихо.
На этом месте стишок вероломно обрывался. Забыл. Мы его учили еще в начальной школе.
Почему он мне вообще вспомнился?
Я лежал на спальном мешке, просто передыхая. Спать не собирался, да и заснуть бы все равно не смог.
Я мечтал о смерти.
Если ты скажешь, что никогда не думал о ней так, как я сейчас, ты врешь. Все думают.
И я думал этой ночью о том, как хорошо и легко было бы просто умереть.
Чтобы не чувствовать усталости, не понимать, что выхода у нас просто нет и быть не может. И чтобы не сожалеть о том, что сделал и что еще сделаю.
Вернее, сожалеть-то можно, есть такая форма лицемерного сожаления о содеянном якобы против воли. Только для этого хорошо бы окаменеть полностью, а не какими-то частями души.
Знаешь, почему писатели так любят начинать романы с описаний природы?
«Утро было туманное и нежное. Цветы поднимали свои мокрые от росы головки. Несмелая птичья трель…» Или наоборот: «Осень грязная, и небо все время ревет…»
Знаешь, отчего они так? Знаешь?
Оттого, что только когда мы смотрим, как дышат в солнечный день листья, целуются бабочки или носятся, размахивая лохматыми ушами, собаки, у нас в головах что-то щелкает, и мы начинаем осознавать, думать и чувствовать одновременно.
Большинство, наверное, принимает этот процесс за вдохновение. Это – еще не оно, это просто включились разом самосознание и чувства, а обалдевшие от изумления мозги начали происходящее осмысливать.
В такой момент ощущаешь себя богом. Тебе кажется, что никто не видел раньше эти травинки, не смятые почему-то ботинками или спальным мешком, все еще живые и такие наивные. Кругом – война, а у тебя под самым носом – травинки… Словно бы ты их сам только что создал. Дурак.
И очень четко понимаешь вдруг, что где-то рядом есть люди, для которых твоя война – чужая. Они брезгливо сморщатся, столкнувшись на улице с солдатом в несвежей форме, и, приглашенные на чинные корпоративные похороны, подальше обойдут заросшую могилу с «армейским крестом».
Твой мир будет для них враждебным и непонятным до тех пор, пока сами они, так или иначе, не споткнутся о те же камни, что и ты, не пойдут под пули, напалм или светочастотные лучи. Какая разница, какое у нас оружие? Война – это всегда война.
