Половицы неприятно скрипнули под резко развернувшимся Алексеем.
— Почему?
— У горцев нынче другие, хозяйственные заботы. И селевые реки пойдут.
— Это не помешает им при случае убить тебя или что похуже.
— Да, не спорю.
Он проследил за тем, как Алексей принялся беспокойно ходить из угла в угол. Как маятник. Сначала направо, потом налево. Потом снова направо и налево. Длинные ноги мерили одинаковые шаги.
— Возьмешь мою бурку?
Павел задумался и кивнул. Бурка сильно выделяться не будет, а греть будет отлично. В горах пригодится.
— Носить ты ее не сможешь, но хотя бы накрыться на ночь.
Павел был уверен, что сможет её и носить, если спороть оставшиеся знаки отличия, но Алексею говорить не стал. Задумчиво глянул на то, как тяжело он опустился напротив.
Взгляд Алексея затуманился, а потом прояснился. Брови надвинулись, затемнив обычно светлый взгляд. Пальцы проворно расстегнули ворот рубашки, и рука скользнула под неё.
Павел насторожился. От Алексея можно было ждать что угодно.
Показался потёртый шнур, а за ним качнулся и маленький серебряный крестик. Алексей снял его через голову и протянул Павлу, крепко держа за шнурок. Крестик покачивался почти также, как Алексей давеча ходил. Вправо и влево. Как маятник.
— Это отца матери. Он был капитаном. Столько кампаний прошел, но ни одна пуля его так и не взяла. Прими. Пожалуйста.
Павел поочерёдно смерил взглядом сначала крестик, а потом Алексея. Протянул открытую ладонь. В неё легко опустился маленький крестик. Шнурок свесился почти до столешницы. Плотно зажав двумя пальцами, Павел поднёс его поближе к глазам, провернул, рассматривая, и положил на стол. Перевел взгляд на Алексея напротив. Тот застегивал ворот.
Без привычной тяжести на груди было странно. Кожа казалась голой.
— Наденешь? — взгляд почти виноватый, почти извиняющийся.
Ответом было молчание.
Павел расстегнул свой воротник неспешно, полез на тыльную сторону шеи, повозился, вытянул из-под рубахи свой крестик и протянул Алексею. Глаза у того стали по рублю. Пальцы протянутой руки едва заметно дрогнули, но взять такое вот так легко он не решился.
— Это же…
В дальнейшей тишине Павел припечатал ему ладонь крестиком. Вдавил немного нагретый телом кусочек олова. Подобрал со стола крестик Алексея и повязал его себе на шею.
Алексей смотрел то на крестик на ладони, то на Павла, а глаза и не думали уменьшаться.
— Ты уверен?
— Да.
Алексей на миг крепко зажал крестик в кулаке, подумал, что уже ни за что не отдаст, а потом надел на шею и спрятал под рубашку. Неверяще посмотрел на брата. Ворот тот не стал застегивать. Может и хотел бы что сказать в ответ, но молчал. Поэтому говорить пришлось Алексею, потому что выдерживать и дальше это молчание было выше его сил.
— Ты же знаешь, что это означает?
Страшно. Страшно, что Павел скажет, что не знал, и отберёт свой крестик обратно. Но не уточнить он права не имел.
— Знаю.
Табуретка скрипнула под переместившимся немного назад Павлом. Он потрогал большим пальцем шнурок. Ощутил себя мышью в мышеловке, но сказал себе, что это не так. Ведь если он не попробует, то никогда не узнает. Ведь так? В конце концов, он всегда сможет забрать крестик с тела. Ведь так? Слабое утешение.
Павел допил остывший кипяток и пошёл спать. За столом Алексей трогал отданный крестик через ткань и, кажется, никак не мог поверить в случившееся. Повернул голову к Павлу.
— Я постараюсь доложить обо всех нарушениях в организации этого похода. Это совершенно нелепая затея.
— Не наживи себе больших проблем.
Алексей пренебрежительно фыркнул и зарылся в вещах. Выгреб все деньги на стол, оставив себе пару червонцев. Тщательно завернул в чистую ткань и убрал в плотно набитую сумку Павла.
— Выживи.
— Хорошо.
Как обычно спокойный и выдержанный. Как обычно с выражением лица, которое никогда не мог разгадать Алексей. Хотелось накричать на Павла за то, что тот слишком долго решался уйти из армии, что тот никогда его не слушает, но Алексей и сам понял, что был бы не прав. Тягостно вздохнул, подправил свесившийся до пола край одеяла Павла, накрыл свечу и вытянулся на своей кровати.
Утром снова пошел снег. Таял, не успевая коснуться земли, но оседал на фуражке Алексея и походной сумке Павла. Они не говорили, но перед уходом Павел коснулся ладонью предплечья Алексея, а тот долго смотрел на оставшиеся в весенней слякоте следы копыт и сапог.
Поход на удивление вышел недолгим, бесславным и бескровным. Горцы отстреливались мало и вяло, берегли патроны, да и дел у них хватало и без того. Отощавшие за долгую зиму солдаты не чаяли вернуться хоть под какой-то кров. Ветра в эту весну выдались на редкость безжалостные. Так что спустя несколько недель, наконец, раздался приказ поворачивать обратно.