Другая проблема с новым Батом заключалась в том, что он вонял. В прямом смысле. В “Демократе Шуйлер-Спрингс” – в Бате его именовали “Дерьмократом” – проблему окрестили “Великая вонь Бата” (эту фразочку подцепили в “Олбани таймс юнион”). Последние два года каждое лето, едва термометр показывал восемьдесят пять градусов[8], густой запах тухлятины окутывал город, сразу весь, – и не поймешь, откуда она взялась. Неплохо бы Бату и самому помыться как следует, замечали гости города, морщили нос и старались поскорее сесть в машину и убраться восвояси. Одни утверждали, что вонь источают болота близ кладбища Хиллдейл, а в город ее доносят летние ветерки. Вот только на кладбище так не воняло. Один городской фундаменталистский священник полагал, что проблема морального свойства. По соседству, в Шуйлер-Спрингс, ширится и без того большое сообщество геев, и, быть может, так Господь пытается нас вразумить, разглагольствовал священник с кафедры, но предположение это поддержки не получило, поскольку напрашивался вполне очевидный вопрос: почему бы Всевышнему не подвергнуть обонятельной каре непосредственных нарушителей, а не их безвинных соседей? А в этом году – можно подумать, Карлу Робаку мало проблем – жившие рядом с фабрикой утверждали, что запах идет от нее. Но как такое возможно? Здание сорок лет стояло заколоченным. Там и вонять-то нечему.
И вчера пришли очередные дурные вести. После двух дней проливных дождей строители “Тип-Топ” обнаружили, что из трещины в бетонном полу подвала прет зловонная желтая слизь. Карл, верный себе, охотно заделал бы трещину и забыл об этом, но член городской управы настоял на том, что необходимо проконсультироваться с государственным инспектором, а тот потребовал от Карла продолбить бетон перфоратором и выяснить, что там, черт побери, такое. Вдоль передней стены фабрики проходила труба городского канализационного коллектора, и хотя сточные воды эта слизь не напоминала ни видом, ни запахом – да и воняла гораздо, гораздо хуже, – инспектор предположил, что, возможно, где-то на стыке трубу повредили корни деревьев. А очутившись внутри трубы, да с регулярной подкормкой из нечистот, корни разрослись, как опухоль, и вовсе прорвали трубу. Ну а ее содержимому надо ж куда-нибудь деться. Кто знает? Может, под фабрикой разлилось целое озеро дерьма. Что там такое и сколько его, можно узнать, только пробив бетон. Но, что бы там ни оказалось, это придется ликвидировать.
Эта-то необходимость и заставила Карла Робака вспомнить о Рубе Сквирзе, тот, поговаривали, в отрочестве нюхал клей, из-за чего лишился обоняния и с тех пор, не жалуясь, мог работать по пояс в свежем навозе. Руб со сварливой женой Бутси жил на окраине Бата, но в это время суток он, скорее всего, на кладбище в Хиллдейле, где работает смотрителем. Точно наверняка знает Дональд Салливан, друг Карла и, с тех пор как тот лишился дома, еще и арендодатель. А поскольку стычки с ним неизменно поднимали Карлу настроение, которое сейчас было хуже некуда, он решил наведаться к Салли.
Салли, как и всегда, сидел на табурете в конце стойки в закусочной Хэтти. Он дежурил здесь с половины седьмого утра едва ли не каждый день, помогал Рут справляться с наплывом клиентов, желавших позавтракать; впрочем, сегодня от него толку было немного – в груди теснило, мучила одышка. Закусочная давно опустела. К полудню опять набегут, но до той поры еще час. На стойке рядом с чашкой из-под кофе лежал свежий номер “Еженедельника Бата”, сложенный так, что с верхней страницы Салли понимающе улыбалась его бывшая квартирная хозяйка. “Легендарная учительница средних классов Берил Пиплз, – гласила подпись. – Для своих многочисленных учеников – мисс Берил”. Салли знал, что обращение “мисс” обижало старушку. Пусть она невеличка, похожа на гнома, но все же замужняя женщина, даже если ее восьмиклассникам трудно было себе представить, что у нее есть муж. Салли обычно звал ее “миссис Пиплз”, она явно это ценила и в ответ называла его “мистером Салливаном”; Салли и сам не знал, нравится ему это или нет. Она однажды спросила его: “Тебя никогда не смущает, что ты не сумел лучше распорядиться жизнью, дарованной тебе Богом?” Тогда Салли ответил: “Нечасто. Иногда”. Судя по выражению лица на фотографии, миссис Пиплз до сих пор, почти через десять лет после смерти, ждала более искреннего ответа. Извини, старушка, подумал Салли.
