Дурная кровь полностью

Кровь.

Однажды они взяли острый нож, и каждый полоснул лезвием себе по пальцам. А затем каждый получил метку – мазок на лоб каплей крови, красной, как горящие угли. Так они стали настоящими братьями, связанными не менее крепкими узами, чем единоутробные дети.

Но угли становятся пеплом, клятвы теряют свою силу.

Посмотрите на них теперь. Один еще дышит, но жизнь в нем едва теплится. Другой проклинает день, когда родился.

Если вы запланировали убийство заранее, это еще не означает, что удастся обойтись малой кровью. Когда, ослепленные яростью, вы сделаете это первым попавшим под руку инструментом – хотя бы гаечным ключом, который разобьет зубы, выдавит глаза, размозжит скулы; или отверткой, которая пройдет сквозь хрящи и порвет нервы, пробьет печень и селезенку, выпустит багровый пенящийся фонтан из разорванного горла, – когда убийство произойдет, вы даже не представляете, как много будет крови.

Судебная медицина различает шесть разновидностей следов: капли, брызги, потеки, полосы, пятна и лужи. Вот они все: капли на каменном полу, брызги на стенах, потеки на лампах и потолке, полосы, которые оставляет умирающий, когда пытается уползти от убийцы, пятна на капоте машины и воротах гаража и, наконец, темно-бордовая лужа под мертвецом.

Убийца плачет, рыдает над тем, что он сделал: невольные слезы, спазм, не от раскаяния, нет – от потрясения, от облегчения, от возбуждения при мысли о дивном новом мире, в который он проложил себе дорогу, о мире, в котором стало на одного человека меньше. Тыльной стороной ладоней он утирает слезы, пот со лба, текущие из носа сопли. Его дыхание все еще тяжелое, судорожно-прерывистое, похожее на всхлипывания. Он опускается на колени, запрокидывает назад голову, закрывает глаза.

Посмотрите на него теперь. Взгляните на его лицо: кровь, запекшаяся у корней волос, в бровях, в усах; кровь, скопившаяся в складках шеи и в ушах; кровь, делающая его избранным, первым убийцей, убийцей своего брата. Взгляните на счастливого варвара, который обнаружил смертельный изъян в творении Господнем: если же Каин смог восстать против Авеля и умертвить его, что же должно удержать всех нас?

В тот вечер после похорон моей матушки Линда Доусон поплакала у меня на плече, засунула язык мне в рот и попросила найти ее мужа. Теперь она лежала мертвая на полу в собственной гостиной, а по округе металось эхо полицейских сирен. Линду задушили: кровавая пена у рта, выпученные, налитые кровью глаза. Отметины на шее едва различимы, но все же можно разобрать, что орудием убийства стал шарф или галстук. Кожа ее уже начала приобретать синеватый оттенок, губы и уши совсем потемнели, пальцы скрючились и одеревенели. Невидящие глаза уставились сквозь стеклянную стену в небо.

Вой сирены достиг оглушительного крещендо и наконец смолк. Хлопнули дверцы машины, полицейские протопали по дорожке и принялись колотить в парадную дверь, а я все смотрел туда же, куда и Линда: на серое утреннее небо, на склоны холма вдоль колючей рощицы, мимо домиков георгианской эпохи, викторианских замков и современных особняков Каслхилла. Туда, где неделю назад все это началось.

Мы стояли на террасе гостиницы в Бэйвью и наблюдали, как огромная старая луна медленно поднимается над морем. У Дублинского залива в легком тумане мерцали городские огни. За дорогой, бегущей между заросших пожухлой травой и усыпанных мелкой морской галькой крутых склонов, виднелась пустынная железнодорожная станция. Красный свет семафора казался вечным. Все, кто были на похоронах, уехали, а я ждал, пока Линда закончит пить, чтобы отвезти ее домой. Но она не хотела уезжать. Распустила волосы, тряхнула головой и смахнула пряди, упавшие на лицо. Потом прищурила темные глаза, нахмурилась, надула губы, как будто обдумав все, наконец решилась сказать:

– Не могу я… Не могу провести еще одну ночь одна в этом доме.

Должно быть, что-то в моем взгляде подсказало ей, что теперь не самое лучшее время перекладывать проблемы на меня.

– О, Эд, прости. Тебе сегодня не до этого.

И вдруг она тихонько заплакала, словно потерявшийся ребенок, который слишком горюет, чтобы по-настоящему впадать в истерику. Я обнял ее и подставил плечо. Море под луной отливало серебром и мерцало, как мокрый гранит. Свет семафора сменился на янтарный. Легкий ветерок приносил аромат эвкалипта из гостиничного сада. Я ощутил, как прохладная щека Линды прикоснулась к моей шее, потом ее теплые губы коснулись моих губ. Она поцеловала меня. Я тоже поцеловал ее и прижался щекой к ее щеке. Тело Линды напряглось, потом она два раза шлепнула меня по спине, будто готовый сдаться борец. Мы отодвинулись друг от друга, она осушила стакан, потерла глаза и закурила сигарету.

– Прости.

– Не нужно извиняться.

– Это просто… Я очень переживаю из-за Питера.