– Да, это он, – отозвался Страйк. – И похоже, этот Мутный Риччи захаживал в амбулаторию к Марго Бамборо, а ваш отец, судя по всему, был в курсе.
– Серьезно?
– Вполне, – подтвердил Страйк, – поэтому довольно странно, что в официальных протоколах эта информация не зафиксирована ни разу.
– Как вы не понимаете: отец был нездоров, – с вызовом сказал Грегори. – Вы же видели его записи. В половине случаев он сам не понимал, что там фиксировал.
– Разумеется, я это учитываю, – отозвался Страйк. – Ну а после выздоровления как он расценивал улики, собранные им в ходе следствия?
– В каком смысле?
Настороженность Грегори выдавала его опасения, что Страйк направит разговор в какое-нибудь нежелательное русло.
– Возможно, он счел, что улики яйца выеденного не стоят, или же…
– Он отсеивал подозреваемых на основании их знаков зодиака, – негромко сказал Грегори. – А в гостевой спальне ему мерещился демон. Как, по-вашему, отец мог это расценивать? Да он готов был сквозь землю провалиться. Никакой вины за ним не было, но он потом всю жизнь мучился. Хотел вернуться и все исправить, да только к расследованию его не допустили, а потом и вовсе уволили. Дело Бамборо его не отпускало, а главное – омрачало воспоминания о службе. Там ведь все его приятели остались, но он их больше видеть не желал.
– Значит, после того, как с ним обошлись, он затаил обиду, верно?
– Я бы так не сказал… То есть, с моей точки зрения, у него были все основания думать, что с ним поступили несправедливо, – отвечал Грегори.
– Когда-нибудь впоследствии ваш отец возвращался к своим записям, дабы убедиться, что перенес все необходимые сведения в официальные документы?
– Понятия не имею. – В Грегори просыпалось раздражение. – По-моему, он так считал: раз они, дескать, от меня избавились, раз я для них такая обуза, то пусть Лоусон сам разбирается с этим делом.
– Какие отношения были у вашего отца с Лоусоном?
– Послушайте, что все это значит? – Не дожидаясь ответа Страйка, Грегори продолжил: – Лоусон ясно дал понять моему отцу, что его время ушло. На пушечный выстрел не подпускал его к материалам дела. И приложил все усилия, чтобы полностью дискредитировать моего отца, причем не только из-за болезни. Дискредитировать и как человека, и как офицера, каким он был до болезни. Лоусон запретил своим подчиненным, задействованным в расследовании, общаться с моим отцом, даже в нерабочее время. Иными словами, если в протоколах и отсутствует какая-либо информация, то спрос должен быть не с моего отца, а с Лоусона. Не исключено, что папа предпринимал какие-то попытки, но получил отказ.
– Хорошо его понимаю, – заверил Страйк. – Он оказался в крайне сложном положении.
– Вот именно. – Слова детектива, как и было задумано, несколько успокоили Грегори.
– Вернемся к Мутному Риччи, – предложил Страйк. – Вы полагаете, что ваш отец никогда с ним лично не пересекался?
– Полагаю, что нет, – ответил Грегори, – в отличие от своего близкого друга. Его фамилия Браунинг; он служил в отделе по борьбе с проституцией. Однажды они устроили облаву в каком-то из клубов Мутного. Я это помню по папиным рассказам.
– А где сейчас Браунинг? С ним можно поговорить?
– Он скончался, – сказал Грегори. – А на какой предмет…
– Я хотел узнать, откуда взялась пленка, которую вы мне передали, Грегори.
– Понятия не имею, – ответил Грегори. – По словам мамы, однажды отец просто принес ее домой.
– Не помните, когда это было? – Страйк надеялся, что ему не придется подбирать слова для вопроса о вменяемости Билла Тэлбота в ту пору.
– Кажется, это было во время его работы над делом Бамборо. А что?
Страйк собрался с духом:
– К сожалению, нам пришлось передать пленку в полицию.
В то утро, когда Страйк отбывал в Корнуолл, Хатчинс предложил взять это на себя. Отставной полицейский, сохранивший прочные связи в управлении, он точно знал, кому отдать пленку, чтобы она попала в нужные руки. При этом Страйк попросил Хатчинса не заговаривать об этой пленке с Робин и уж тем более не рассказывать, куда он ее переправил. На тот момент Робин ничего не знала о содержании записи.
– Как же так? – Грегори пришел в ужас. – Зачем?
– Это не порнофильм. – Страйк понизил голос из уважения к немолодой паре, которая только что вошла в «Виктори» и остановилась в двух шагах от его столика; перепуганные буйством непогоды, старички хлопали ресницами и орошали пол стекающими с них струями дождевой воды. – Это запись реально совершенного убийства. Групповое изнасилование женщины с нанесением ей множественных ножевых ранений.
На другом конце воцарилось молчание. Страйк следил за пожилой парой: супруги шаркали к стойке, при этом женщина на ходу снимала свой полиэтиленовый капор.
– Вы хотите сказать, ее реально убили? – переспросил Грегори, повышая голос. – То есть… это точно не инсценировка?
– Точно, – ответил Страйк.
