Ему не хотелось вдаваться в подробности. На своем веку он повидал и смерть, и предсмертные муки – они не выдерживали никакого сравнения с киношными ужасами, а эта съемка, даже без звукового сопровождения, еще долго не шла у него из головы: обнаженная женщина с мешком на голове агонизировала на полу какого-то склада, а истязатели наблюдали за ее смертью.
– И вы, конечно, рассказали, как она к вам попала? – В голосе Грегори звучала скорее паника, чем ярость.
– К сожалению, мне пришлось это сделать, – ответил Страйк. – Ведь если кто-то из этих людей еще жив, им можно предъявить обвинения. Я не вправе замалчивать подобные факты.
– Поймите, я все эти годы ничего намеренно не скрывал и даже не знал…
– Да у меня и в мыслях не было, что вы знали и хотели утаить, – сказал Страйк.
– А если там заподозрят… у нас ведь на попечении приемные дети, Страйк…
– В полиции я заявил, что вы передали мне запись добровольно, не подозревая о ее содержании. Если дойдет до суда, я буду свидетельствовать в вашу пользу: скажу, что, с моей точки зрения, вы пребывали в полном неведении о том, что хранилось у вас на чердаке. Что у вас и ваших близких было сорок с лишним лет, чтобы уничтожить эту пленку, но вы этого не сделали. Никто вас не осудит, – уверял его Страйк, хотя прекрасно понимал, что таблоиды непременно выдвинут свои версии происшедшего.
– Так я и думал: добром это не кончится. – Грегори вконец разволновался. – После нашей встречи за чашкой кофе я места себе не находил. Снова ворошить прошлое…
– Вы тогда обмолвились, что ваш отец дорого бы дал, чтобы увидеть, как будет раскрыто это дело.
Снова наступило молчание, а потом Грегори сказал:
– Да. Но только не за счет душевного покоя моей матушки и не за счет лишения нас с женой права опеки над приемными детьми.
У Страйка возникло сразу несколько возражений, в том числе и весьма резких. Ему не впервой было сталкиваться с уверенностью, будто мертвые желали бы именно того, что выгодно живым.
– Просмотрев эту пленку, я не мог не передать ее в полицию. И повторяю: если возникнет такой вопрос, я готов объяснить, что вы ничего не пытались скрыть и предоставили мне запись абсолютно добровольно.
К этому нечего было добавить. Грегори, явно не сменивший гнев на милость, бросил трубку, а Страйк повторно набрал Робин.
По-прежнему находясь в супермаркете, она уже расплачивалась за пакетик со смесью жареных орехов и изюма, жевательную резинку и шампунь, а через две кассы блондинка, помимо обычного набора продуктов, укладывала в пакеты баночки детского питания, присыпку и соски-пустышки.
– Привет, – сказала Робин в трубку, отворачиваясь к витрине, чтобы блондинка прошла у нее за спиной.
– Привет, – отозвался Страйк. – Звонил Грегори Тэлбот.
– И что ему?… А кстати, – с внезапным интересом начала Робин и устремилась к выходу вслед за объектом слежки, – что было на той пленке? Я ведь так и не спросила. Тебе удалось заполучить работающий проектор?
– Удалось, – коротко ответил Страйк. – При встрече расскажу. Слушай, я вот еще что хотел сказать. Мутным Риччи я сам займусь, хорошо? Подтяну Штыря, пусть прощупает почву. А ты под Риччи больше не копай и справок не наводи.
– Почему, собственно, я не…
– Ты меня услышала?
– Ладно, успокойся! – Робин удивилась. – Ему же, наверное, за девяносто?…
– У него сынки есть, – объяснил Страйк. – Их даже Штырь опасается.
– Вот как. – Робин оценила уровень угрозы.
– Да, именно так. Значит, мы поняли друг друга?
– Поняли, поняли, – заверила его Робин.
Закончив разговор со Страйком, она снова вышла под дождь и последовала за Элинор к ее скромному дому. Когда входная дверь затворилась, Робин села в свой «лендровер» и, надорвав пакетик с орехами и сухофруктами, продолжила наблюдение.
В магазине у нее родилась версия, что Элинор, судя по характеру покупок, видимо, нянчит чужих детей, но сейчас, когда день уже клонился к вечеру, родители не спешили привозить к ней своих отпрысков и тихая улочка не оглашалась младенческими воплями.
