Но он был, и, пока Галка стояла на паузе, пока тонула в жалости к себе и в горе по матери, пока боролась с Михаилом Федоровичем (пусть и безуспешно), пока сдавалась под катком болезни, мир жил и радовался, спешил по своим делам, зарастал новогодними украшениями и инеем. Галка поднялась и нетвердо пошла по натоптанной тропе, зная, что ей рано выходить и что она до сих пор заразная, но если идти по улице, не дышать ни на кого, если хоть немного…
Впервые с кладбища Галка поняла, что не одна, – остались в мире еще люди, они все так же спешат по своим простым человеческим делам. Она долго шла по широкому проспекту, сидела на стылой лавочке, ни до чего не дотрагиваясь рукой, заворачивала в переулки, и, если ей навстречу попадались старички с мирными лицами или женщины со связкой детей в каждой руке, Галка отходила. Отворачивала лицо, натягивала маску, и люди косились на нее, но ни о чем не спрашивали. Порой на Галку совсем не обращали внимания, и она чувствовала себя нормальной, только вот эта режущая боль в глазах, эти текущие слезы, которые не вытереть пальцами…
Галка дошла до крошечного парка с замерзшим прудом-бассейном и упала на лавку, с трудом подавив желание полежать на рассыпчатом снегу и немного подремать. Парк стоял голым и пустым, совсем на себя непохожим: пару лет назад здесь вырубили все старые исполинские тополя и высадили по ноябрю хилые клены, которые или померзли, или не прижились. В декабрь парк больше напоминал непричесанный пустырь с редкими заколками фонарей и черно-стальных урн, врытых в землю, чтобы не унесли.
Галке было хорошо – она твердила себе это «хорошо», как заклинание, и отталкивала холодными ладонями чужую память. Михаил Федорович тоже заглядывал в этот заросший, неухоженный парк, плавал с Людоедиком в лодке – искусственный пруд зарос осклизлой травой, и отдыхающие упрямо взбивали водоросли и коричневую воду веслами. Людоедик сама покупала билеты, чтобы отец не ругался по поводу цен, и дремала на деревянной перекладине, вдыхая запахи ранней осени и греясь последним солнечным теплом.
– Это не мое, отстань, – шипела себе под нос Галка и прикидывала, не понадобится ли ей психиатр.
Пока она бубнила себе под нос, на пустой парковой тропинке появилась моложавая женщина в дутой спортивной куртке. Она походила вокруг лавочки и присела к Галке, вскинула на нее глаза почти без ресниц. Галка преувеличенно закашлялась, прикрыла лицо и маской, и ладонью, но женщина оказалась не из пугливых – улыбнулась сморщенными губами и приблизилась еще сильней. Лицо ее заросло будто младенческим, слабо подсвеченным пухом, отросшие брови торчали в разные стороны, а на щеке белел длинный тонкий шрам.
– Я больная, вы пересядьте лучше, – хрипло попросила Галка.
– А чего это, твоя лавочка? – Женщина не отрывала от нее взгляда и, стоило Галке приподняться, захлопотала: – Посиди, посиди со мной! Шустрая какая. На улице вирусами этими заболеть нельзя, я по телевизору слышала. И намордник у тебя чистенький, новый.
Галка упрямо отодвинулась на самый краешек, оперлась на ноги. Женщина жадно дышала морозом и разминала хрустящие пальцы.
– Учишься? Работаешь? – спросила она у Галки.
– И то и другое.
– А где, кем?
– На крановщицу, а работаю в кафе официанткой.
– Молодец. Молоденькая такая, трудолюбивая. Я раньше…
Галка скисла. Ей не хотелось выслушивать историю чужой жизни, тем более что такие женщины оказывались насмерть прилипчивыми – подсаживались в очередях в больнице, в автобусе, бормотали и хихикали, не дожидаясь кивков или вежливого интереса. Галке хотелось немного посидеть в одиноком парке, прочистить голову, а женщина эта болтала и болтала, болтала и болтала…
Устав злиться и молчать, Галка прислушалась и увлеклась против воли. Жизнь у женщины была непростая – она мечтала стать парикмахершей, как мама, но в тесный мужской салон решилась прийти только на пенсии, и девочки показали ей самые легкие прически, научили пользоваться машинкой, вот она и брила всех без разбору. Рассказывала, как выкупала дочь у местных бандитов, и ей помог один авторитет, в кабинете которого она ползала на коленях и рыдала белугой, а потом и его посадили, уже депутатом, и она всерьез хотела собрать ему посылку на зону. Как сына увезли на войну, и она не сомневалась, что его там убьют, искала контакты ритуальщиков, и продумывала эскиз памятника, и ненавидела себя за это, а сын вернулся, пристрастился к водке и теперь мотает срок в двадцать лет. Как сама она четыре раза выходила замуж, а за пятого не пошла, и они прожили всю жизнь вместе, и он умер уже, а она жалеет, что не обвенчались… Призналась в конце концов, что жизнь у нее долгая и счастливая, ничего не стала бы в ней менять – столько любви, на пятерых хватило бы, а все ей. И сын ждет всегда, пишет сообщения, и дочка в отпуск приезжает, и могилка мужа, единственного настоящего, всегда под боком. Галка слушала и почти не дышала.