абстрактным голосом человеческой мудрости. С изумительной быстротой старики
накопляют мудрость в последние годы и мудрость сопутствует даже глупостям, которые
они иногда совершают».
«Что бы ни говорили сентиментальные люди, – пишет английская романистка Hutten, –
старость является одной из форм разрушения, которое никогда не бывает красивым само
по себе. И если некоторые старики сохраняют красоту в пожилом возрасте, а иногда даже
приобретают ее, то это является результатом разумно, честно и мужественно прожитой
жизни. Но даже они выглядят привлекательными вопреки старости, а не в зависимости от
нее.
«Мне кажется, – говорит Гете, – что облик человека есть лучший текст ко всему тому, что
можно о нем подумать и сказать».
Французский писатель Марсель Пруст где-го заметил: «Старость кокетлива и болтлива».
Болтливость, по моему мнению, действительно типична для старости, а вот с кокетством я
не могу согласиться. В жизни мне часто приходилось встречать стариков опустившихся, не обращающих ни малейшего внимания на свою внешность, без всяких признаков
кокетства.
Говоря о ранней кончине Станкевича, Тургенев пишет: «Смерть имеет глубокое значение, если она выступает, как последнее из сердца полной, развившейся жизни: старику она –
примирение, она ему – веление судьбы».
Тургенев стал очень рано задумываться о старости, ощущать ее и говорить о ней.
Еще юмором проникнуты его высказывания, когда в возрасте 42 лет он пишет Фету: «И
мы съедем, наконец, в тихую пристань старости, и явится тогда возможность старческой
деятельности и даже старческих радостей, о которых так красноречиво говорит Марк
Туллий Цицерон в своем трактате «De senectute». Еще несколько седин в бороду, еще
зубочек или два изо рту вон, еще маленький ревматизмик в поясницу или в ноги, и все
пойдет, как по маслу».
«Мой друг, старость – это тяжелое, тусклое облако, заволакивающее и будущее, и
настоящее, и даже прошедшее, так как делает его печальным, стушевывая и надламывая
воспоминания. Надо защищаться против этого облака. Мне кажется, что Вы недостаточно
защищаетесь. Прощайте и до свиданья, мой дорогой друг. Будем же держать голову
высоко, пока ее не покроют волны». Это уже через 12 лет значительно более уныло звучат
его слова, обращенные в письме к Флоберу.
91
А еще через 15 лет он говорит в письме к Полонскому:
«...Чтобы ты понял мое настроение, выписываю тебе несколько строк из моего дневника:
"...Полночь... сижу я опять за своим столом... внизу бедная моя приятельница (П. Виардо) что-то поет своим совершенно разбитым голосом... а у меня на душе темнее темной ночи...
Могила словно торопится поглотить меня...". Не выписываю дальше, очень уж уныло. Ты
забываешь, что мне 59й год, а ей 56й... Душа моя, мы оба – два черепка разбитого сосуда».
Однако Полина Виардо, названная черепком сосуда в письме Тургенева, прожила до
глубокой старости. Она умерла в 89 лет.
А еще через год, в 1878 году, за пять лет до смерти, Тургенев пишет свое чудесное
стихотворение в прозе «Старик». Настроение все то же – безрадостное, мрачное, но кое-
где слышатся нотки примирения с неизбежным.
«Старик.
Настали темные, тяжелые дни... Свои болезни, недуги людей милых, холод и мрак
старости. Все, что ты любил, чему отдавался, безвозвратно, никнет и разрушается. Под
гору пошла дорога.
Что же делать? Скорбеть? Горевать? Ни себе, ни другим ты этим не поможешь. На
засыхающем, покоробленном дереве лист мельче и реже, но зелень его та же.
Сожмись и ты, войди в себя, в свои воспоминания, и там, глубоко-глубоко, на самом дне
сосредоточенной души, твоя прежняя, тебе одному доступная жизнь блеснет перед тобой
своей пахучей, все свежей зеленью, и лаской, и силой весны!..
Но будь осторожен, не гляди вперед, бедный старик!..».
Недавно прочла я книгу «Воспоминания» В. Вересаева. Вот что он пишет о старости:
«Мне шестьдесят лет. Вспоминаю скомканную тревожность юности, ноющие муки
самолюбия, буйно набухающие на душе болезненные наросты, темно бушующие,
унижающие тело старости, непонимание себя, неумение подступить к жизни. ...А теперь
каким-то крепким щитом прикрылась душа, не так уж легко ранят ее наружные беды,
обиды, удары по самолюбию. В руках как будто надежный компас, зорче стали духовные
глаза, в душе ясность, твердость и благодарность к жизни...». Да, может быть, если бы
знала молодость, какая возможна озаренная, поднимающая дух старость – может быть она
бы менее беззаботно «прожигала» себя. Промотать все силы и потом придти к
мутноглазой старости, харкающей, задыхающейся, с брюзгливо обвисшей губой и темным
лицом! И говорить юности: «Старость – это страшная проклятая пора человеческой
жизни!». Как будто выросли крылья!».
Гольденвейзер записывал за Толстым: «Как хорошо, как радостно! Я никак не ожидал
такого сюрприза. Вот если вы доживете, увидете, как хороша старость. Чем к смерти
ближе, тем все лучше. Если бы молодые люди могли так чувствовать, как в старости! У
меня, особенно по утрам, как праздник какой – такая радость, так хорошо. Я дорожу своей
старостью и не променяю ее ни на какие блага мира».
