переживала: «Ты обладаешь вдумчивостью, это повышает ценность жизни».
В это лето я познакомилась с очень интересной женщиной-врачом Евдокией Николаевной
Суриной. У мужа ее, юриста по образованию, было в трех верстах от Журавки небольшое
имение, скорее - усадьба. Там проводила обычно лето семья, состоявшая из родителей и
двух дочерей. Мужа ее я мало знала, он отличался необычайной застенчивостью, был
очень нелюдим.
Она – сибирячка, окончив гимназию, приняла решение стать врачом. Для женщин только
что открылся путь к этой новой профессии. Против воли отца, она бежала из дома и путем
страшных усилий и лишений добилась цели. Умница, красивая, дельная, она
познакомилась с нашей мачехой и стала бывать у нас. Мы часто виделись. Ее беседы и
споры с моими братьями были захватывающе интересны. Она имела способность делать
интересной любую обсуждаемую тему.
Каждое лето в деревнях вокруг нас свирепствовал детский кровавый понос. Врачи и
больницы были только в городах. Евдокия Николаевна оказывала медицинскую помощь
соседним крестьянам. Под ее руководством мачеха тоже начала заниматься медицинской
работой. Я помогала мачехе, выполняя ее поручения. Очень тяжело бывало, когда
приедешь с лекарством к вчерашнему пациенту, а его уже нет.
Еще два-три года, приезжая в Журавку, я имела возможность наслаждаться обществом
Евдокии Николаевны. Затем пришло мое замужество, а с ним и длительный перерыв в
моих посещениях Журавки. В этот период Евдокия Николаевна пережила трагедию,
навсегда подкосившую ее силы – в следующее наше свидание в Петербурге я увидела ее
уже инвалидом. Ее сердце было в состоянии ежеминутной угрозы моментальной смерти.
Духом она была по-прежнему бодра и спокойно смотрела на неизбежное. Но уже не
работала, вела хозяйство. Вот что с ней случилось. У ее мужа был брат, значительно
моложе его, он жил с ними. Этот брат имел несчастье страстно полюбить
Евдокию Николаеву. Она всеми силами старалась заставить его победить свою любовь.
Мать двух детей, она указывала на безнадежность его чувства. Наконец, она решилась на
последнее средство. Уговорила его жениться на очень милой, хорошей девушке. Летом, когда вся семья жила в усадьбе, он выстрелом из ружья покончилс собой. В это лето мой
старший брат, уже врач, был в Журавке, за ним послали ночью. Он немедленно приехал, чтобы констатировать смерть. ГеоргийАлексеевич застал Евдокию Николаевну около еще
теплого тела самоубийцы. Она стояла на коленях, целовала его руки и в каком-то безумном
экстазе умоляла его простить ее. Любила она его? Трудно сказать. Жорж , который видел
ее отчаянные страдания у трупа, не сомневался в этом.
Евдокия Николаевна скончалась перед первой мировой войной. И каким трагическим
обстоятельством сопровождалась ее смерть. Ее старшая дочь Юлия, прелестная девушка, в
это время была студенткой Медицинского института. Младшей – гимназистке Соне –
исполнилось 14 лет. Она была застенчивая, нелюдимая, вся в отца. Юлечка, обожавшая
мать, была необычайно к ней внимательна. Она спала в одной комнате с матерью, была
всегда начеку, зная, что вовремя поданная доза лекарства может отсрочить ее кончину.
Совсем иначе вела себя Соня. Юлечка жаловалась мне на ее небрежное отношение к
матери, на нежелание считаться с ее безнадежным состоянием.
Евдокия Николаевна умерла ночью на руках старшей дочери. Как только Соня узнала о
смерти матери, она, не сказав ни слова, побежала в ванную и проглотила большое
количество сулемы. Ее хоронили вместе с матерью. Смерть ее была мучительная, у нее
постепенно отмирали органы чувств. Она поразила окружающих недетской стойкостью
своего решения – ни капли сожаления об уходящей жизни. Пока была в сознании и могла
говорить, она так мотивировала свой поступок: «Я не могу жить без мамы».
Из нашей семьи одна только мачеха умела, а главное, хотела быть помещицей и барыней.
А между тем она была уже выделена и приезжала как гостья. Елена Георгиевна всегда
старалась использовать лето для проведения какого-нибудь курса лечения. То пила сливки, чтобы пополнеть, то, чтобы похудеть, пила четыре стакана молока и ничего не ела. То
брала какие-то травяные ванны. Наша несчастная работница Вулька должна была каждый
день втаскивать и вытаскивать из русской печки громадные чугуны с водой. Бедная
старушка к концу лета совершенно искалечила свои руки.
В это лето, вскоре по приезде, обнаружилось, что по приказанию Елена Георгиевна утром
к чаю кипяченое молоко подавалось в двух сосудах. Сверху сливалось и кипятилось для
нее, остальное – «для детей». Старший брат отменил это распоряжение, сказав, что он тут
хозяин и не желает пить снятое молоко. А молока у нас было вдоволь. С ее стороны это
была просто «отрыжка» прежних времен.
Наш дом стоял на небольшой горке, а баня под горой. Елена Георгиевна требовала, чтобы
к ее выходу из бани подавался экипаж и вез ее в гору. Наш лесник и кучер Гришка должен
был потратить несколько часов, чтобы выполнить ее двухминутный каприз. Меня всегда
это возмущало, я демонстративно шла пешком.
В то время у белорусских крестьян был унизительный обычай целования рук у «господ».
