и
Академии и Женского медицинского института. Николай Иванович, впоследствии муж
моей двоюродной сестры
Он любил подбирать рифмы и составлять шутливые стихи, вызывавшие веселый смех.
Меня он сразу прозвал Glaucopis Athenae (волоокой Афиной), и при моем отъезде были
готовы стихи:
Волоокая Афина покинула нас,
О ней мы должны лить слезы
Не меньше, чем час.
Как неохотно возвращалась я на мою скучную дачу, к моим скучным хозяевам
Рыбалтовским.
Совершенно не зная, что делать со мной дальше, мачеха повезла меня в Ковно, где ее брат
Н.Г. Левлин был преподавателем гимназии. Утихомиренная Антонина Александровна
встретила меня дружелюбно, подросшие четыре ее внучки – восторженно. Через
несколько дней они с большой торжественностью объявили мне, что я зачислена на
седьмое место в их списках ковенских красавиц. Милые сентиментальные девочки. Одна
из них умерла очень рано, другая вышла замуж. Остальные перенесли свою
восторженность на религию. По моим последним о них сведениям, уже при советской
власти обе служили в церкви, исполняя функции, близкие к нищим. В Ковне семья
Левлиных жила очень бедно, помещалась в двух комнатах. В одной, совсем маленькой, спали родители, другая, побольше, делилась ширмой на две части – в одной половине ели, в другой спали шесть человек, включая бабушку. Мы с мачехой поместились в гостинице.
Не прошло и недели, как мачеха устроила меня гувернанткой в семью Казакина,
начальника водной дистанции. Они занимали целый второй этаж каменного дома на самом
берегу Немана.
В течение моей долгой жизни мне иногда задавали вопрос: «Ведете ли вы дневник?».
Отвечая отрицательно, я никогда не могла удержаться от содрогания при воспоминаниях о
тяжелых минутах, пережитых в связи с дневником. Дневник, закадычный друг, которому
18-летняя девочка поверяла свои заветные мысли и мечты – в какое страшное орудие он
обратился против меня!
Семья Казакиных состояла из родителей и четырех детей – двух девочек 6 и 10 лет, моих
воспитанниц, и двух мальчиков. Вечером, уложив девочек спать, я или читала, или писала
дневник. Первые записи в дневнике были восторженные по отношению к Софии Ивановне
Казакиной и ее дочушкам. Нравился мне и сам Казакин. Он очень мало бывал дома,
виделись мы с ним редко, но отношение его ко мне было всегда приветливое,
дружелюбное. Надя и маленькая Верочка так и остались для меня на всю жизнь
непревзойденными по детской прелести. Их воспитала француженка, и за время,
проведенное с ними, окончательно окрепла моя французская речь.
Через несколько дней моего пребывания в доме мне было предложено принять участие в
городской прогулке на пароходе по Неману. Было много музыки, хороший обед, высадка
на живописном берегу реки. Гуляли, жгли костры. Вся прогулка оставила у меня хорошее
впечатление, кроме одного – отсутствовала молодежь. Около меня неотступно провели
целый день военврач и преподаватель математики хохол Лысенко. Обоим под сорок. Я в то
время чувствовала себя дома только с людьми своего возраста. Менее удачным оказалось
второе развлечение, предложенное моими хозяевами. На рождественские праздники к
Софии Ивановне приехала ее красивая дочь от первого брака с двумя поклонниками.
Придумали нарядиться в маскарадные костюмы и в масках посетить несколько знакомых
семейств. Им заранее были разосланы анонимные сообщения о дне и часе прибытия
замаскированных гостей. Костюмы были придуманы и воспроизведены очень удачно.
Каждый знал, как себя вести в соответствии с костюмом. Когда нас впустили в первый
дом, мы были поражены пустотой передней. Все было убрано. Лица вышедших навстречу
хозяев были явно испуганные. Казакиным пришлось снять маски, чтобы их успокоить.
Эффект не получился. Скорее отправились в следующий дом, а там еще хуже. Прислуга, держа дверь на цепочке, заявила, что хозяева больны. В третьем доме на звонки не
отвечали. Так, не солоно хлебавши, вернулись домой.
Знакомясь ближе с Софией Ивановной, я стала понемногу разочаровываться в ней.
Сначала, видя мое к ней расположение, она стала жаловаться мне на мужа, рассказывать
про его любовниц. Все сообщения давались в очень вульгарных выражениях. Эти
разговоры дали мне, не искушенной еще в этих вопросах, толчок к неприязни не к нему, а
к ней. Мне очень нравилось ее лицо, сохранившее следы былой красоты. Но при злобных
отзывах о любовницах мужа оно искажалось, делалось безобразным. С набеленного лица
белила сыпались, как штукатурка. Я стремилась уйти от ее разговоров к книгам и к
дневнику. Симпатия переходила в антипатию, и все передавалось коварному другу –
дневнику. К вечернему чаю часто появлялся очень молодой человек, почти мальчик, к
морской форме. Я уходила спать, а он оставался с Софией Ивановной. Я как-то спросила у
Н.Г. Левлина, который знал всю подноготную семьи Казакиных, что это за странный гость.
