Дорогая Евгения Алексеевна! Думаю о предстоящей Вам лекции о Короленко и об
интересующих Вас личностях, окружающих Некрасова. Посылаю Вам интересный
портрет Короленко в 1911 г. и портрет Чернышевского, когда-то подаренный мне сестрой
Некрасова.
Душевно Вам преданный А. Кони.
А письмо Короленко так и не могу найти».
«3 сентября 1921 г.
Дорогая Евгения Алексеевна, в постоянном желании успеха в Ваших просветительских
трудах я порылся еще в своих книгах и материалах и нашел прилагаемое, по мнению
моему, очень полезное для Вашей речи-статьи о Глебе Успенском...».
«27 ноября 1921 г.
...Увы, тех книг, которые Вам нужны (Пыпин и Глинский) у меня нет, несмотря на все мои
розыски. Не нужно ли других?..».
А в 1926 г., когда я работала над материалами Эрмитажа, Анатолий Федорович писал мне:
«Дорогая Евгения Алексеевна, я перерыл свою библиотеку для отыскания необходимых
Вам источников по истории Нидерландов».
Анатолий Федорович предлагает мне ряд книг, «подходящих для Вашей цели», просит
зайти и самой выбрать, и так заканчивает свое письмо:
«Мне так приятно быть для Вас поставщиком материалов. А как Вам идет Ваша прическа
и отсутствие шляпы!
Преданный Вам А. Кони».
Анатолий Федорович читал воспоминания о современниках в бесчисленном количестве
учреждений Ленинграда. Бывали у него и целые циклы лекций. Откуда брались такие
силы у 80летнего больного старца? В 1919 г. по его инициативе было организовано
Тургеневское общество. Оно продержалось года два-три. Анатолий Федорович постоянно
сообщал мне о собраниях. Я состояла членом общества и, когда могла, приходила слушать
доклады, иногда очень интересные. Для ценной, большой работы правительство
предоставило Анатолию Федоровичу специальный выезд. С этим выездом не всегда шло
гладко. 18 ноября 1921 г. я получила от Анатолия Федоровича такое письмо:
«Дорогой друг, должен сообщить Вам печальную новость: вчера колясочка, в которой мы
ехали с Еленой Васильевной, в 9 / часов вечера с лекций в
Елена Васильевна сломала себе руку, а я отделался ушибами лба и ноги (что уже
проходит), а несчастного кучера лошадь ударила копытом в грудь, и состояние его
опасно».
У Анатолия Федоровича не было представления, насколько в то тяжелое время были
обесценены деньги. После каждой проездки на лекцию он считал своим долгом дать
кучеру на чай. И выходило так, что давал он сумму, которая сейчас по покупаемости
равнялась бы копейке. Кучер, как и все окружающие, относился с большим уважением к
гениальному старику, брал чаевые с улыбкой и благодарил. Если память мне не изменяет, в
начале 1922 г. Анатолию Федоровичу сказали, что лошади, которые его обслуживали,
посланы в Москву. Он с юмором, но не без грусти говорил: «Да, вот лошади уехали, а
Кони остались».
С транспортом, обещанным ему с мест, было много волнений и неудобств. В близкие
учреждения ему приходилось ходить пешком, на костылях. Вот что он писал мне по этому
поводу:
«А мысль покинуть Университет и милых слушателей причиняет мне великую скорбь. У
меня и у студентов было столько взаимной любви. Как хотелось бы уснуть и не
просыпаться. Сердце точно идет усталой походкой и вот-вот думает остановиться. Пора
бы отдохнуть!.. совсем. А в душе звучат слова Пушкина: "Пора, пора, покоя сердце
просит...". А день начинается молитвой: "да позови же меня к себе!". И точно в насмешку
звучат в иностранных (русских) газетах некрологи Кони».
Анатолий Федорович относился к людям с исключительной добротой и отзывчивостью.
Ему нравилось санскритское изречение «tat twam asi» (это тот же ты) – он часто приводил
его, указывая, как нужно применять его в жизни.
55
Анатолий Федорович отличался большой общительностью. Он очень плохо спал, страдал
бессонницей. Бывало так, что снотворные не действовали, и он вставал утром с постели, не заснув. Совершенно разбитый, садился в кабинете на диван. Дуняша получала
распоряжение «никого не принимать». Через два-три часа распоряжение изменялось:
«принимать только таких-то и таких-то». Но проходило еще часа два, Анатолию
Федоровичу делалось тоскливо. Как раз «такие-то» не приходили. Дуняша получала
новый приказ: «принимать всех».
Но умел Анатолий Федорович и поворчать по-стариковски на посетителей, когда они его
слишком утомляли. Так, в письме от 10 февраля 1921 года он пишет:
«Вчера (день рождения Анатолия Федоровича) у меня было около 60 посетителей –
измучили меня до крайности разговорами, посещениями и пожеланиями. Они и не
подозревали, что утром я молясь горячо просил: "Господи, пошли мне скорую смерть, устал я – не могу больше...".
В этот период тяжелой депрессии Анатолий Федорович прислал мне стихотворение, им
написанное:
«От неведомого рифмоплета.
ПРИВЕТ СМЕРТИ»
Здравствуй – моя благодатная,
Здравствуй! отныне я твой...
Рад тебе, гостья моя непонятная
В юдоли этой земной...
Неотразимая, злая , бездушная,
Холодом веешь ты нам...
Радостно встречу тебя, равнодушная,
Всё тебе сам я отдам.
Скорби житейские, муки душевные,
Сердца болезненный стон,
Мысли печальные, мрачные, гневные,
«Всё», чем мой путь завершен.
Всё трудовое, широкое знание,
Все упованья живого ума,
