Спасибо за милые минуты беседы с Вами, которые на время разогнали мои скорбные
мысли... На будущей неделе надеюсь видеть Вас, если не у себя, то в Тургеневском
обществе и хоть мысленно целовать Ваши чудесные руки и видеть Ваши лучистые глаза».
«10 февраля 1921 г.
Вы говорите, что находите бодрость и утешение «притулившись к моей душе» – а я то же
могу сказать о себе, ибо будучи охвачен заботой, иногда даже излишней, я в сущности
очень одинок душой. Когда гляжу на Ваши глаза, на Ваше милое, утихомиривающее лицо, я чувствую нашу душевную связь. Спасибо Вам...».
«24 ноября.
...Как я благодарю судьбу за Вашу дружбу, за Ваше доброе расположение ко мне... за наш
последний разговор, в котором мы так сошлись во взглядах. Храни Вас бог!
Душевно Вам преданный А. Кони».
«22 марта 1921 г.
Говорить о том, как я счастлив Вас видеть, едва ли нужно. Мне кажется, что Вы должны
это чувствовать. Меня только смущает мысль о том, что же даю я вам, усталый,
кончающий свою жизнь человек, чуждый интересам современности и весь в прошлом? Не
слишком ли большая жертва с Вашей стороны – идти в такую даль, чтобы доставить мне
полчаса этой радости...».
«4 мая 1921 г.
...Спасибо за Ваше светлое посещение в светлые дни весны...».
«4 июня 1921 г.
11 июня я говорю о самоубийствах в Доме литераторов. Могу Вам дать пропуск, а как мне
отрадно было бы видеть Вас в числе слушателей – и говорить нечего».
В письме от 7 августа 1921 года Анатолий Федорович писал мне в Гдов:
«Очень радуюсь за Вас, что Вы отдохнете на лоне природы, тем более, что я был
встревожен Вашим бледным и исхудалым видом в Библиологическом обществе.
Пожалуйста, берегите себя. Когда знаешь, что Вы существуете, как-то легче на душе».
В письме от 15 ноября 1921 г. он пишет:
«С нежным чувством благодарности вспоминаю Ваше вчерашнее посещение. Сколько
возвышенной, глубоко чувствующей и тонко понимащей души во всем, что Вы говорите и
думаете. Беседа с Вами – настоящий нравственный отдых. И как Вы располагаете к
откровенности! Вам хочется открыть двери собственной души, обыкновенно запертой для
большинства из опасения, что они войдут в этот храм (ибо душа - храм, в котором
пребывает наш внутренний бог, о котором мы говорили вчера) в шапке, наплюют во все
углы, набросают папиросных окурков и уйдут, даже не затворив за собой дверей. Но Вас –
Вас, милый человечек, так отрадно пустить в этот храм с Вашим лучистым взором».
53
Анатолий Федорович часто заканчивает свои письма: «Целую Ваши прекрасные трудовые
руки». Мой друг несколько раз просил меня сделать слепок с руки с тем, чтобы он лежал
на его письменном столе и после его смерти был передан вместе с вещами кабинета в
Пушкинский музей. Но я так и не собралась исполнить его просьбу, все было некогда.
«16 декабря 1921 г.
В воскресенье 26го я хочу отдохнуть дома и не требовать себе лошадь, но, конечно, буду в
этот день во всякое время бесконечно рад видеть Вас у себя. Итак, выбирайте или скажите
мне – "оставьте меня в покое, мне не до Вас". Приму это со смирением и всегдашней
преданностью.
Ваш А. Кони».
«6 февраля 1922 г.
Какая Вы были вчера бодрая, жизнерадостная, умная, широкая во взглядах и
трудоспособная. Это Вы привели меня в оживленное состояние...».
8 июля 1924 года Анатолий Федорович писал мне в Железноводск:
«Дорогая Евгения Алексеевна, очень обрадован Вашим письмом и хорошим
впечатлением, вызванном в Вас плаванием по Волге, которое предстоит мне в начале
августа. Вернусь не ранее сентября, и вот как долго мы не увидимся! Желаю Вам
совершенно поправиться, и пусть Ваши прекрасные глаза заблестят прежним блеском.
Будьте добры, напишите еще, мне перешлют. Господь с Вами! Сердечно преданный
А. Кони».
В первые дни революции к Анатолию Федоровичу на жительство приехала
Елена Васильевна Пономарева. Состоятельная девушка, она совсем еще юной полюбила
Анатолия Федоровича и отдала ему на служение всю свою жизнь. Она вела с ним
деятельную переписку, жила, во всем слушаясь его советов. Писала морально
поучительные книги для народа, свои большие средства тратила на благотворительность.
Помнится, Анатолий Федорович рассказывал мне о Народном Доме где-то на юге, который
она построила и содержала на свои средства. Несмотря на привлекательную внешность
своей поклонницы, Анатолий Федорович остался на всю жизнь холостяком. После
революции Елена Васильевна поселилась в большой квартире Анатолия Федоровича
вместе со своей преданной прислугой. Их заботливое отношение, разумеется, скрасило, а, возможно, и продлило жизнь Анатолия Федоровича. Но бывали минуты, он ворчал,
присутствие женщин в квартире его тяготило, ему не нравилось. Тяготила его иногда и
излишняя заботливость Елены Васильевны: «Вчера я на нее рассердился, – как-то сказал
он мне, – я был уже на лестнице, она догнала меня с калошами. Я не хотел их надевать, мне и так тяжело ходить, она настаивала. Тогда я сказал ей: "Благодарю Вас за
заботливость, Елена Васильевна, но я не ребенок и привык к самостоятельности"».
Питались они в голодные годы очень плохо. Елена Васильевна была непрактична и
