Глаза в глаза вперив, безмолвны,Исполнены святой тоски,Они как будто слышат волныИной, торжественной реки.Для них, детей тысячелетий,Лишь сон виденья этих мест.И, видя, как багряным дискомНа запад солнце склонено,Они мечтают, как давно,В песках, над павшим обелискомГорело золотом оно.(«Александрийский столп»)

Памятники, воскрешая образы прошлого, углубляют перспективу во времени. Другая участница жизни города – река расширяет ее, унося мысли в края далекие. Н. Гумилев описывает «изменчивую Неву», когда она покрыта весенними гостями – льдинами, громоздящимися друг на друга с «шелестом змеиным».

Река больна, река в бреду.Одни, уверены в победе,В зоологическом саду,Довольны белые медведи.И знают, что один обман —Их тягостное заточенье:Сам Ледовитый океанИдет на их освобожденье.(«Ледоход»)

Вполне чистый образ города, свободный от всяких идей, настроений, фантазий, передает один О. Мандельштам.

В его чеканных строфах, посвященных Адмиралтейству, мы находим отклик на увлечение архитектурой:

Нам четырех стихий приязнено господство,Но создал пятую свободный человек.Не отрицает ли пространства превосходствоСей целомудренно построенный ковчег?[137]

Спокойно торжество человеческого гения. Империалистический облик Петербурга выступает вновь, введенный без пафоса, но со спокойным приятием.

И вот развалины трех измерений узы,И открываются всемирные моря.

В «Петербургских строфах» развитие этой темы.

А над Невой посольства полумира,Адмиралтейство, солнце, тишина!И государства крепкая порфира,Как власяница грубая, бедна.

Тишина, солнце и порфира государства, грубая и бедная, казалась крепкой.

Красуйся, град Петров, и стойНеколебимо, как Россия.

Но вся Россия зашаталась.

Чем горделивее поднимал свою голову Петербург, тем сильнее подмечали зоркие взоры все его несоответствие с Северной Пальмирой XVIII века, вышедшей из рук Петра.

Однако перед войной был момент, когда спокойная уверенность за будущее города Петрова вновь посетила часть общества. Казалось, перед победоносной Северной Пальмирой склонится древняя Византия, заповедный Царьград. Можно было ожидать, что империалистический город утратит свои трагические черты.

Ряд поэтов, увлеченных вновь открывшимся величием Петербурга, запечатлели в своем творчестве этот момент.

Перед войной был час затишья. Так бывает осенью. Солнце сияет светло. Все озарено ясно, четко, подробно. И тишина, глубокая тишина наполняет мир. Это час прощальный. За ним следуют осенние бури, предвещающие зимнее замирание.

* * *

В час предгрозовой тишины явился поэт, который ласково заглянул в лик обреченного на гибель города и с нежностью описал его, сделав участником своей жизни. Этот поэт – Анна Ахматова.

У Анны Ахматовой Петербург, как и у Блока, выступает в глубине поэтического образа, чаще всего как проникновенный свидетель поэм любви. Петербург как фон, на котором скользят тени любящих, сообщающий строгость всей картине своим спокойным ритмом.

О, это был прохладный деньВ чудесном городе Петровом.Лежал закат костром багровым,И медленно густела тень[138].

Тихо гаснущий костер северного вечера в чудесном городе Петровом после прохладного дня – какой значительный подход к поэме любви!

Личное переживание сочетается с определенными местами города. В его домах, в его садах запечатлевается прошлое, ценное не для общества, но для отдельного человека.

Ведь под аркой на ГалернойНаши тени навсегда[139].

Образ Анны Ахматовой носит гораздо более конкретный характер, чем образ Блока. Она любит обозначать место действия. Отдельные уголки Петербурга постоянно упоминаются в ее стихах.

…стали рядомМы в блаженный миг чудес,В миг, когда над Летним садомМесяц розовый воскрес.Ты свободен, я свободна,Завтра лучше, чем вчера, —Над Невою темноводной,Под улыбкою холоднойИмператора Петра.[140]
Перейти на страницу:

Похожие книги