«Ты не понимаешь. Мне нужно было ее увидеть».
Я вздохнула. Он был не прав, в те времена я еще понимала. Это сейчас для меня такие чувства весьма чужды. Тем более с трудом представляется, как они могли прийти в сердце тринадцатилетнего ребенка.
«И как? Увидел?»
«Да… К сожалению».
Брат опустил глаза, а затем и вовсе уставился в окно. Впрочем, от кресла до оного – целый метр, вряд ли он мог оценить в полной мере пейзаж. Он просто избегал смотреть мне в лицо.
«Виталька, – я сжала сильнее его руку, – что произошло?»
Наконец он ответил:
«Меня не было в школе каких-то три недели. А она уже… с Сидорчуком… за одной партой. Смеялись, шушукались о чем-то. Училка назвала их в шутку «голубки», когда просила вести себя тише. Я, когда проходил мимо к своей парте, думал, она хоть посмотрит! Я ей сказал: «Привет», – а она даже головы не повернула… Но точно видела, что я вошел в класс. Это было посреди урока, видели все…»
Я молчала. Он посмотрел на меня.
«Лиза, ты что, не понимаешь?»
«Почему же? Маша сидела за одной партой с Сидорчуком и с тобой не поздоровалась».
«Не в этом дело», – покачал он головой в ответ на неправильный ответ. Хотя я диву давалась, как он, такой логичный и вытекающий из всего вышесказанного, может оказаться неправильным.
«А в чем тогда?»
«А в том, что все эти годы она сидела и смеялась со мной. В том, что этого больше никогда не будет».
Я резко проснулась и сразу же села. Ощущения были такие, словно я находилась на дне глубокой ванны, заполненной мутноватой водой, и теперь, высунув из нее лицо, пытаюсь изо всех сил отдышаться. Кислород объемными, сильными толчками заполнял мои легкие, вскоре я насытилась им и наконец сумела встать на ноги.
Умывшись и почистив зубы, я взяла кипятильник, но тут же поняла, что совершенно не хочу находиться в номере. Оделась и пошла завтракать в близрасположенное кафе. Там, в процессе поглощения капучино, меня и застал звонок.
– Лиза, у вас все в порядке? Как вы себя чувствуете?
Это была Надежда.
– Хорошо, а что?
– Ну как же что? Вас ударили по голове, забыли?
Ах, ну да. И впрямь забыла. Есть вещи поважнее, чтобы помнить.
Я машинально притронулась к макушке. Вчера на ночь я развязала бинты. Утром причесывалась кое-как, запекшаяся на голове кровь мешала это сделать должным образом. Так что выглядела я, скорее всего, на троечку. Официанты на удивление никак не отреагировали на мой внешний вид: очевидно, проявление деликатности входит в их должностные обязанности.
– Она прошла.
– Прошла? Вам, наверно, фельдшеры вкололи болеутоляющее?
– Не помню такого, – честно ответила я. Лучше было бы соврать. Не говорить же направо и налево, что я не чувствую боли.
– А голова не кружится?
– Да нет.
– Лиза, мне очень хочется с вами поговорить. Обо всем этом… Мне приехать к вам? Вы где живете?
– Буду у вас через полтора часа, – с готовностью заявила я.
– Вам лучше в таком состоянии никуда не ездить.
– О, все в порядке, уверяю вас.
Я неспешно допила кофе, расплатилась и отправилась к метро.
Вскоре я стояла перед подъездной металлической дверью и нажимала кнопки домофона. Надежда впустила меня внутрь; когда я поднялась на нужный этаж, она уже стояла на пороге своей квартиры, одетая в спортивный костюм.
– Лиза, заходите!
Мы вновь расположились на кухне. Меня даже не спрашивали, хочу ли я есть – сразу поставили перед носом тарелку с пловом.
– Зачем вы, Надя? Я недавно проснулась и еще не готова к трапезе.
– Что вы такое говорите? Пока вы ехали ко мне, могли проголодаться. И потом, ваш организм ослаблен от удара и потрясения. Пища лучше всего восстанавливает силы.
– А я думала – сон.
– И это тоже. И Лиза, я понимаю, что мы не так давно знакомы, но на мой взгляд мы не такие уж чужие люди, особенно после всего, что случилось, и после того, как вы получили по голове из-за поисков
Мне было все равно, поэтому я недоумевала, для чего составлять такой длинный монолог, почему нельзя было просто сказать «давай на «ты»?
– Хорошо.
– Отлично. Лиза, ешь, это вкусно. У меня даже Мишенька ел, хотя он, как и вся молодежь, весьма привередлив.
Я послушалась. Плов и впрямь был изумительным. Хотя я это понимала только разумом, точнее, полученной глазами информацией, а не вкусовыми ощущениями. Последнее время они притупились. Прожевав, я спросила:
– О чем ты хотела поговорить со мной?
– Я не знаю толком, все это так странно… Вначале Мише приходит сообщение от Вити, потом мне – от Миши… Чего они добиваются?
– Как это чего? – удивилась я. – Убить тебя.
– Что? – Горохова была ошеломлена. – Меня?! С чего ты взяла?
– И тебя, и твоего сына. Хотя не могу утверждать, что в конечном счете случилось с Мишей. Но меня явно не погладить по головке хотели. От ласковых прикосновений таких следов не остается, – показала я на свою рану.
– Да, но тебя-то за что хотели убить? Я-то мать Миши, может, есть что-то, чего я не знаю, за что меня хотят устранить, или же боятся, что я не отступлюсь в своих поисках и рано или поздно докопаюсь до истины… Но ты-то? Из-за того, что мне помогаешь?
