— Потерпи немного, сын — хрипло сказал батя. — Мы тоже скучаем. Дед особенно. Извелся весь, аж сердце прихватило. В общем, выздоравливай.
Оставив сверток с домашней едой и фруктами, родители ушли. Я же остался под наблюдением врачей. Их беспокоили явные нарушения мозгового кровообращения, скачки давления, странные анализы крови.
Не мог же я им объяснить, что это все уже ерунда, страшное позади. Просто сознаниям старика, мальчишки и Проводника поначалу было тесновато в маленьком теле. Да и кто бы такому поверил.
По мере восстановления нервной системы, улучшалось и общее состояние здоровья. Все чаще и чаще я просматривал память, доставшуюся мне от старого инженера Семецкого. Листал его учебники, наслаждался воспоминаниями о его дамах, гулял в тех местах, где ему случалось бывать.
Остальные вели себя тихо. И никак не проявлялись. Ну, разве что я неплохо стал понимать врачебную латынь.
Благодаря молодости и усилиям докторов, у меня не было ни возрастной, ни токсической, ни какой-либо другой формы энцефалопатии. Я вспоминал, систематизировал, усваивал, пропуская через себя чужой опыт.
Не верьте тем, кто скажет, что можно записать знания в мозг напрямую. Это далеко не так. Просто запомнить мало. Любую информацию надо усвоить, выстроить связи, переработать и сделать по настоящему своим достоянием.
Проще говоря, все как в спорте. Можно сколь угодно точно знать, как выполнить, к примеру, простейший выход силой на турнике. Но если тело не готово, то ты так и будешь висеть, зацепившись за перекладину, потому как подтянуться, и то сил нет.
Знания и навыки нельзя получить в дар или украсть. Их можно только усвоить. Чужая память — это подаренная тебе редкая книга. Можно просмотреть, но лучше изучить.
Аэды могли наизусть рассказать историю Троянской войны, иудеи имели традицию устной торы. Христианские богословы помнили Библию наизусть. И это имело смысл.
Мы способны анализировать только то, что способны удержать в памяти. Память — основной капитал профессионала. Поэтому те, кто слишком надеются на Сеть и справочники, по большей части лишены способности анализировать многовариантные процессы. Поэтому тренировка памяти — это не тупая зубрежка, а путь к самостоятельному мышлению.
Мы так устроены, что помним все, просто не всегда можем эти воспоминания извлечь. И уж тем более, использовать. Замечено, что проще всего вспоминается что-нибудь, связанное либо с сильными эмоциями, либо с местом.
В больнице все воспоминания моих «доноров», стали эмоционально значимы. Они были связаны с крайне противоречивыми ощущениями.
С одной стороны, нервная ткань обеспечивала меня в процессе взрывного роста болевыми ощущениями в широком ассортименте. С другой стороны, «вспоминая», я испытывал острое чувство радости, прекрасно понимая, чего стоят знания из прошлого и будущего.
В итоге, однажды «вспомнив» и осмыслив, я мог потом извлечь из памяти любую значимую информацию. Примерно, как мы делаем это, кликнув мышкой по иконке файла. Даже двухтомник Фихтенгольца по матанализу, выпивший немало крови из основного «донора», я мог теперь цитировать, начиная с любой станицы.
Я наслаждался, долгими часами воспроизводя в памяти стихи, слушая музыку еще не случившихся в реальности концертов, гуляя по улицам еще не построенных и уже занесенных песком городов. Беседовал с людьми, которых в этой жизни мне, скорее всего, встретить не суждено.
Абсолютная память оказалась бесценным богатством. Она с лихвой окупала все пережитые неприятности, но с полной определенностью предвещала нелегкое будущее в этом варианте Судьбы. С некоторыми блоками информации, доступными спустя полвека всем, ткнувшим мышкой по гиперссылке, следовало вести себя как с перегретым нитроглицерином или азидом серебра. Не дай Б-г, к примеру, обнаружить знание жизнеописаний и сущности отдельных ответственных товарищей. Могут закатать в психушку, но скорее всего, просто уничтожат.
Нет, не зря ехидные индусы считали перерождение наказанием за грехи. Изменить что-либо по крупному сложно, а мучиться от знания неизбежного придется обязательно.
С точки зрения врачей, вел я себя немного странно. Часто отвечал невпопад, надолго задумывался, застывая в неподвижности. И все это наблюдалось при отсутствии какой-либо объективной патологии. Мой лечащий врач, Яков Семенович, объяснял все последствиями сотрясения мозга и опасался рецидивов. Я же не мог никому ничего объяснить. В лучшем случае, меня бы дополнительно обследовали в областной больнице, в худшем — я вполне мог оказаться в психиатрической больнице. Ни того, ни другого не хотелось.
Поэтому с выпиской из больницы пришлось подождать еще неделю. Большую часть времени я валялся на кровати, закрыв глаза. Но, будучи неподвижен внешне, я не спал. У меня была ответственная работа. Я строил дворцы памяти, систематизируя доставшиеся мне сокровища.
Если бы я так работал раньше, никогда бы не возникло нужды прожить жизнь заново.
