— А вот играйте, играйте… Он услышит, что не я врал. Дойдете до фа — придет и всыплет.
Лизка с Ванькой начинают играть, а я злорадствую про себя, жду, когда они расквасят это чертово фа. Лизка шепчет Ваньке, отсчитывая ногой паузу:
— Как дойдешь — перестань, а потом опять давай.
— Скажу, — не вытерпел, поняв, что готовится обман, да и за щелчок хотелось отомстить.
— Лупанцев не хочешь? Набузую! — оборачивается Ванька, показывая кулак с зажатым смычком.
Он наколотит. Ваньке тоже достается, когда учитель ему «правит ухо».
— Третьего не слышу, — доносится снизу. — Где он?
Лизка оборачивается ко мне, глаза строго требуют:
— Играй!
— Не буду!
— Щелкуш надаю, — грозит Ванька, но Лизка наклоняется к полу, кричит вниз:
— Он на двор ушел!
— Вот я сейчас приду, — слышится через потолок. Плохо будет, придется играть.
Учитель пришел, когда мы миновали злополучное место, докончили упражнение, хотя у Ваньки остались три лишние ноты.
— Хорошее упражнение изжевали! Какую мелодию загубили! Где же уши? Петь надо, а не рычать. Тут небо с землей не наглядятся друг на друга, тут листья играют на ветру, а птиц-то сколько! У каждой хорошая песня. Вот как надо. Слушайте.
Та же скрипка, эти же струны и смычок наш, а звуки чистые, как омытые дождем цветы. Мелодии, кажется, такой мы не слыхали.
— Музыка у сердца живет. Другого места ей нет. Отведите для нее там уголок, жалеть не будете. Пошли сначала.
Вот и снова сыграно упражнение. Учитель смотрит на нас, нахохлился.
— Где душа, где? В какой стороне она прикопана? Как до нее дойти? Экое дерево! Полено даже отзывается. Кто вам в наказание повесил толстые уши? Давай по одному. Будем стучаться в ухо.
Стучался он к нам в ухо, отыскивал души, а они не терялись, с нами были. Мы сами хорошо их замечали по глазам, когда слушали знакомую музыку. Это видел учитель, и скрипка его тогда играла еще лучше, хозяйничала в наших маленьких душах.
…Стать музыкантом. Это дальше, чем до звезд. И, должно быть, музыкант — неземное существо: светится и просвечивает, сложен из гармоний и лучей. Оттого даже грусть и горе в музыке трогательны, привлекательно красивы.
Последний день провожу дома. Завтра в путь. Мне не грустно: манит неизведанное, завораживает. Где-то на той стороне земли большой город, там живут музыканты, говорят песнями, и сердце приголубливает неясная мечта… Хорошо ему в теплых ладонях надежды!
Мать собирает меня в дорогу. Додумывает, какой недохваток объявится на новом месте, чего еще недоглядела. Смотрит на чемоданчик. Не может он вместить всю материнскую заботу, не уложишь в него запасу на всю жизнь. Я надеваю прокатанный громыхающим рубелем постиранный костюм. Мать обтягивает его на мне, дергая за полы. Отец принес подделанные сапоги, смазанные дегтем.
— Примерь на онучу, — говорит он. — Пока до города доедешь, дух этот пройдет.
— Ладно ли нет ли срядили сына в люди? — оглядывает меня мать.
— Не на смотрины провожаем. Ко двору придется да ума наберется — сам сряд переменит. Дельная голова по своему усмотру тело обряжает. Вот справка от коммуны, деньги до места и на первую нужду. Обратных денег пока нет. Зачин излажен — конец доводи сам.
— Дело-то такое, — грустит мать на лавке. — Какой конец, где он? До него не меряно, не считано…
— Зачем едет, тому делу и надо конец выводить. А ты, мать, не квохчи тут, — сердится отец. — Дети — не мелочь, в карман не сложишь. Им ход нужен. Из окна мир не оглядишь.
— Когда они при гнезде, — сердце на месте, а как выпадет кто — заоглядываешься. Перепелка — птица малая, — а и та своих сосвистывает. Вот не утерпишь и скажешь.
— У меня он тоже не лишний, не обочь полосы рос. Парень в годы вошел, под ногами не затрется.
Среди людских дел не сразу отыщешь себе трудовой уголок, не сразу приметишь то главное, с чем ты пришел на землю. Не мнет тебя горе, не застит печаль, а грусть твоя — это бегущие тени облаков. Если же у тебя есть хорошие мать и отец, а добрые люди оделили мечтой, — сколько солнца в мире! Запас неизведанных сил не умещается под небом, а в дальних далях на радуге под тучей цветут твои грезы…
Лес да поляна, два пня да вечернее солнце — куда лучше места для беседы! Здесь слово сказывается под думу, весит, льнет. Здесь остывающее небо в зеркалах омутков притихшей речки. Здесь кусты у берега на коленях допивают остатки блекнущей синевы.
Сидим с учителем на пнях. Он позвал меня на прощальную беседу, но молчит, смотрит на крутой хребет косогора, куда взбираются желтые березки.
— Осень расставляет свои факелы, — говорит он. — Жаль лета, но чарует и «…пышное природы увяданье». Вот так из века в век: постоянное обновление и полное прелести увядание.
Вижу, грустит учитель. Откуда такое на него наехало? Поспорить, доказать, убедить, возмутиться, загреметь — это его, а он грустит словами какого-то поэта:
— Зачем морок[47] натягивать, — замечаю я. — Вы же не старик?
