Однокурсник Попов устроил меня статистом в Малый театр. Театр готовил к постановке пьесу «Дон Карлос». В течение месяца шли ежедневные репетиции. Здесь я получил некоторое представление о труде актера на сцене. Придирчивый режиссер, сидя в полутемном зале, часто останавливал разошедшегося исполнителя:
— Играете, а надо жить! Убедите зрителя, заставьте поверить. Снова.
Сцена разыгрывалась снова. Уже сколько раз артистка Гоголева эффектно падала и катилась по лестнице, но и она устала: «Господи, да у меня уже синяки на боках!»
В эту зиму в Малом шла пьеса «Любовь Яровая». Роль Шванди вел артист из Киева, а Яровую исполняла Пашенная. В этой постановке мне пришлось поусердствовать в облаве на собравшихся в школе у Яровой. И как-то так получилось, что я оказался рядом с поручиком Яровым, к которому вышла Яровая — Пашенная. Приблизившись к нам, она узнала мужа-предателя, открыла такие глаза, налитые недоумением, гневом, болью, что я растерялся, забыл, какое выражение лица мне надо держать по ходу сцены. Помощник режиссера сказал после спектакля, чтоб я не высовывался на передний план.
Миновала зима, заполненная занятиями в классах, случайными приработками, слушанием концертов на галерке. В город вошла весна. Трудно оживить каменные горы домов, пробудить траву, замурованную под булыжником. Если и выбьется она зеленой щеточкой меж камней, придет дворник, выщиплет и бросит в мусорный ящик. Иди, весна, к нам, на Алтай! Там в бурых метелках берез ходит теплый ветер, полощет шматочки ветрениц на стволах, земля с хрустом потягивается и парит. В западях-логах последние лоскутки снега припали к земле пугливыми куропатками и булькают светлыми ручейками. Залетали мухи. Когда же я увидел первую бабочку, порхающую у глухой серой стены, захотелось в деревню, в поле. Стать бы ногой на зыбкий черный пласт, на теплый бугор с подснежниками! Ухо наполнилось красотой, созданной искусством человека, теперь захотелось поласкать глаз первозданной красотой природы.
С большой охотой принял предложение знакомого статиста из театра поехать под выходной куда-нибудь за город. Уж постою там всласть на пашне под небом, где «…вешних жаворонков пенья голубые бездны полны».
Поезд постучал колесами и остановился. Впереди деревенька облепила домами холм, напоминающий голову медведя, припавшего попить к блюдцу-озерку. Присели с приятелем под кустик, опрысканный молодой зеленью. Так часто сиживали когда-то на склонах логов с Паней Дубком. Старик глядел на играющих ягнят, жевал кусок, припивая березовкой через сухую дудочку, прикладываясь к надрубленному стволу, как к окладу иконы.
— Ягнатишки — те же ребятишки. Всякая живность до поры играет. Вот притча, боль те хвати, — смеялся Паня над ягнятами. — Торкают в землю ногами, сколь высоко прыскают. С пружинками они у них! А мои? — Паня трет ладонями шишки на коленях. — Из моих все пружинки повыпадали. Некогда было дураку оглянуться да подобрать. Не отпаришь теперь и в сенной трухе. Сам уж трухнуть стал. Народиться бы заново…
…Я снял фуражку, чтоб полнее почувствовать воздух, тишину, но приятель спугнул это «чудное мгновение»:
— Давай о деле. Я хочу здесь заработать, а ты поможешь мне и получишь свою долю. Твои «казацкие с подковами» уже разлазятся, пиджачишко тоже смены просит. Я проведу в этой деревне вечер фокусов и гипноза. С гипнозом не всегда получается. Тебя взял на случай. Твой вид здесь ни у кого не вызовет подозрений.
Дальше было сказано, где сидеть до условного знака, что со мной будет сделано и как вести себя под неотразимой силой гипноза.
— Это будет коронный номер, — утверждал приятель. — Оставайся до вечера здесь, а я пойду готовить представление. Друг друга мы не знаем, ко мне не подходи, до вечера в деревню не показывайся.
Он ушел. Уж не жулик ли? А если догадаются, поймают, намнут хребет? Сбежать, пока не поздно? А денег на билет нет! Невеселые думы заворошились и погнали в поле. До вечера промаялся, а в назначенный час вошел в село, сел в летнем театре в условленное место.
Фокусы прошли удачно. Я дивился искусству приятеля, со всеми хлопал в ладоши, ждал страшного момента. Начался гипноз. Зал притих. Не думал, что в тощем приятеле кроется такая сила. Сначала он взялся за ребятишек. Канопатенький мальчишка не сразу поддался, но, похлопав веками, прижмурился и затих. Его отнесли на стуле в глубину сцены досыпать, а приятель колдовал уже над другими, и вот трое ребят мирно посапывают рядышком на стульях.
— Ну-ка я, — сказал красноармеец, поднимаясь на сцену.
Сзади слышу чей-то тихий разговор:
— Этот скоро поддастся. Солдаты встают рано, целый день на ногах. Сейчас он его приголубит.
