Взят последний барьер, настроение боевое! Вышел из класса, грузный от счастья, долго простоял у окна, не знал, куда деваться от радости. Хотелось в эту минуту «Всю природу в свои объятья заключить» и вышедшего из класса последнего профессора заодно. Но какой-то студент подошел к нему, ткнул пальцем в живот слепому профессору, спросил:
— Сашка, как житуха? Чего ты тут околачиваешься?
— Новичков экзаменую, — ответил тот, — дури им гоняю. Дрожат, заикаются, плетут околесицу.
Профессором оказался студент старшего курса Сашка Пелевин.
В учебной части нам объявили, что занятия на первом курсе откладываются на месяц. От этого известия я похолодел, лишился языка и не вышел из двери, а как-то тихо вывалился. Сел в уголок на скамеечку и начал горевать. Что делать? Как прожить-скоротать этот страшный месяц? Домашние сухари на исходе, денег хватит на неделю, о поездке домой нечего и думать. Выхода не было. А если есть один раз в день? Тогда остаток денег можно растянуть на три недели, а одну неделю авось…
В вестибюле оживленно говорили принятые, радовались, собирались махнуть домой до начала занятий. Я высматривал, нет ли среди них такого, кому тоже некуда деваться? Такого не нашлось. Скоро класс-общежитие опустел. Я остался один.
Рядом был хлебный магазин. У входа постоянно стоял какой-то калека, протягивал трясущуюся руку. Ему иногда подавали кусочки-довески, он тут же их съедал, снова трясся и просил, глядя на людей пришибленно, по-собачьи. Хлеб отпускали по карточкам, не всякий был щедр, а он просил:
— Подайте крошку.
Сегодня он опять просит. Мне тоже хоть протягивай руку. Как объяснить людям, что молодому стыдно просить, но трудно, когда ешь один раз в день. Кому помочь за кусок? И счастье меня нашло! Подъехала хлебная повозка. Хроменький старичок принялся выкладывать булки в корзину. Запах свежего хлеба изранил меня.
— Дедушка, я помогу?
— Таскай, когда охота. Откуда ты такой?
Ношу корзину с хлебом, рассказываю, а старичок удивляется:
— Вот, елкина мать, откуда тебя принесло! В науку ударился.
На дне выгруженной повозки россыпь крошек. Я прошу их, а дед не дает.
— Не годится мусором кормить человека. Погоди. — Он вынес из магазина два куска хлеба. — На-ка, студент. Только куски-то сухие.
— Размочу! Спасибо. Я и завтра помогу!
Вот и хлеб! Не пропаду. Поддержал старик. За это я помогал ему около всех булочных на улице Герцена.
На старших курсах Музрабфака начались занятия. Попросился вольнослушателем в класс композитора Виктора Белого. Удивился тому, что в музыке, оказывается, существуют задачи по гармонии, и надо уметь решать их! Красота созвучий раскладывалась на ступени. Все это было скучно, тем более, что на каждом шагу подкарауливали назойливые музыкальные «паразиты» — параллельные квинты да кварты.
Знакомство со Славкой Расторгуевым — подвижным, веселым толстяком, с проступающей на макушке лысинкой, знающего всех знаменитостей в консерватории и черный ход в Большой концертный зал, — хорошо выручило меня: стал есть три раза и мог слушать концерты. Он взял меня помощником по настройке роялей и пианино. На какие только окраины города нас не заносило! Когда же появились афиши о предстоящем органном концерте Гедике, Славка и тут был у дел.
— Хочешь посмотреть и послушать самый большой орган?
— Хочу.
— А чудо-старика — Александра Федоровича, — который добрее самого бога?
— Хочу.
— Утвердили!
На концертах Гедике Славка всегда дежурил в органе, а теперь мы орудуем там двое. Поют высокие трубы прелюдии и фуги Баха. Горным водопадом низвергается в зал не слыханная мной музыка… С высоты органа, сквозь трубы, вижу далеко внизу пятна лиц, а на стене — портрет Баха, в белых кольцах парика. Удивительная музыка могучих сил и чар природы — горных хребтов и голубой дымки, размаха громов и сияющей глубины неба!
И покатилась студенческая жизнь. Начались занятия, появились новые приятели. Скудная стипендия уходила на рацион, и все-таки молодому было тощевато. Искали заработка. Переписывали ноты, проводили ночи под прожектором на киносъемках. Не сразу угодишь режиссеру, как ни пройди — все не так. Знай кричит:
— Не годится, снова! Живей шевелись: столбы и без статистов можно заснять!
Начались морозы. Приятели устроили меня статистом в театр «Эрмитаж», где в костюме казака участвовал в разгоне рабочей маевки в пьесе «1905 год». Наблюдал игру Ванина и Розена-Санина.
За потрепанные домашние сапоги и негородскую одежду прозвали меня приятели Каллистратом в честь первого композиторского опуса на стихи Некрасова. В театре я свои сапоги снимал, а под казацкие лампасы надевал бутафорские, хорошие, лучше моих. Приятели намекнули и, окружив меня табунком, вывели после спектакля уже в других сапогах. В этот же вечер отметили «удачу» в буфете закуской и стихом:
