Неуклюже заглядываю в сверток, а там — слепочек лица с пуговочкой носа да подрагивающая соска. Значит, правда, что началась семья, что я отец. Вот оно и получилось!
Домой ехали неторопливо. Солнце пошло на вечер, грело в спину, просвечивало до земли желтые хлебные полосы. Жена рассказывала, что сын родился утром, что он нормальный, не урод. Она пересчитала у него пальцы на руках и ногах, наблюдала, как бьется-токает темя, а это, говорят, хороший знак: будет жить.
Перед опытным полем нашего колхоза повстречался конюх Железников Степан.
— Кого везете?
— Сына!
— Вот и правильно: хозяин есть — дом будет! Назвали?
— Нет еще.
Об этом мы уже думали, но не решили, какое имя будет лучше. Шура предложила «Виктора», довольно модное у нас в то время имя, а мне не хотелось, чтоб наш сын увеличил и так уж порядочный «отряд Витек». Хотелось нового имени для своего первенца, но боязно было: как отнесутся к этому старики, особенно тесть. Он может подумать, хмыкнуть и сказать:
— Сидор, Анпадист да Ярас теперь не ко времени, но и это какое-то разбойничье имя!
Перед домом остановились на последний совет и выбрали «Герман». Такое имя было в семье моего учителя, но теперь его давно здесь нет. Пусть оно будет памятью о нем.
Вечером смотрели на сына всей семьей. Он спал и рос, до нас ему не было дела.
— Слава богу, что с руками да с ногами, — говорила теща. — И из такого червяка вырастет человек.
— Дите как дите, — заключил тесть. — С рукой, с ногой, а как будет с головой?
— Телом уядреет — и голова поспеет. Ему теперь сон да корм, а вы судите, как хотите, — ворковала над сыном теща. — Собрались ребятки по малинку, а привезли калинку.
— У малинки сладкий сок, у калинки — горесть, — добавил Михаил Алексеевич. — И перчит и горчит, губой дергать не велит.
Он отошел к двери, вынул кисет и занялся свертыванием самокрутки.
— Ты, отец, со своей соской иди на улицу: тут теперь другой старший с соской завелся.
Тесть сидит у порога на табуретке, курит и дует в приоткрытую дверь.
— Да, то-то, видно, детки, так-то, — продолжает разговор теща. — Было время — скок-поскок, а теперь завязан узелок. Узелком-веревочкой связалась порядовочка: было двое — стало три, рад не рад — глаза не три. Как будем парня звать-гаркать?
Мы с Шурой переглянулись, ответили. Теща присела, одернула запон, тесть повернулся, поерошил усы, поглядел в пол. Все помолчали.
— Как-то не по-русски получается, — сказал тесть. — На чужой лад. Разве русских-то имен поубыло? Выбрать можно.
Что можно было на это ответить? Имя хорошо, когда его носит достойный человек, но и хорошее потускнеть может. Понравилось такое — назвали. Выручила теща:
— Имя — не вымя: молока не даст, под брюхом не повиснет. Не шуми, отец, ни к чему-то!
— Что шуметь, — согласился тесть. — Это у меня к слову мнение вышло. Вот поп дал мне имя, — живу с ним век, а правильно ли оно подобрано, как тут судить? Мой тезка Михаил на царстве был, а я с овечками управляюсь. Пусть будет такое: нам им не румяниться. Будет на него откликаться — и ладно.
Известно, что детей не долго забавляют игрушки. После первого увлечения изделие рук человеческих потихоньку разламывается: любопытно знать, как оно устроено.
Хотя мы с женой были уже родителями, но нас — по молодости, что ли — не оставляло желание узнать, чем природа оделила сына, не забыла ли чего дать ему при рождении? Терпеливо ждали подобия улыбки. Когда же у него задвигались глаза и голова, приступили к опытам. Водили перед глазами сына зажженную спичку, звонили в колокольчик и убедились, что он не слепой и не глухой.
А мне захотелось узнать, когда у детей появляется чувство страха. Поднимал и опускал своего годовичка на руках, а потом начал подкидывать. Сын смеялся от удовольствия, но я подкидывал его все выше. Он на мгновение не чувствовал опоры моих рук, и тогда на его лице появились растерянность и напряжение. Это я объяснил осознанной привычкой опоры, но ее можно разрушить тренировкой. Как-то увидели меня старшие за таким занятием и запротестовали:
— Ты сдурел, что ли? — всполошилась теща. — Расхлеснешь парня!
— Не играй ребенком, — сказал серьезно тесть. — До испуга не долго. Родился нормальным — сделаешь уродом. Вон Егорушку маленьким скинула лошадь в яр — что получилось: ходит теперь по деревне не в своем уме да поет «Христос воскрес».
В дальнейшем старался преодолевать у сына чувство страха.
«Помнится, — пишет сын в своих воспоминаниях[49],— в один из зимних вечеров кончилась снежная вьюга и стало кругом как-то особенно тихо. Только ходики громко тикали… Сквозь рваные черные тучи на землю проскальзывал лунный свет, деревья и сугробы бросали фиолетовые, как чернильные, тени. И тени эти то темнели, то светлели, то исчезали совсем.
