Я внимательно наблюдал за их игрой, а отец взял скрипку — и в комнате разлились звуки какого-то грустного романса. Мне казалось, что тени скользят по сугробам в такт музыке, а смычок своими легкими движениями дирижирует ими… Стало как-то таинственно, жутко, и вдруг я увидел, что мимо нашего окна, приближаясь к дому, не то идет, не то летит над сугробами человеческая фигура.
Я в ужасе закричал, заплакал. Разобравшись, в чем дело, отец спокойно, но настойчиво сказал:
— Одевайся, Гера.
Я упирался. Он же набросил на плечи свое пальто и вышел в сени.
— Я жду, — послышался его голос.
Преодолевая страх, осторожно переступил порог…
Отец уже стоял посредине двора. Стоял, высоко подняв голову, любуясь присмиревшей природой, зимним небом. На меня он будто и внимания не обращал.
Я оглянулся. Никого нет. До отца шагов десять-пятнадцать. Отец молчит. Жутковато.
— Батя… — тихо позвал я.
— Что стоишь? Иди сюда, — отозвался он.
Я подошел.
— Следы от наших ног видишь на снегу?
— Вижу.
— А где же того человека следы?
Замирая от скрипа снега под ногами, я потоптался вокруг отца, оглядывая наши следы и ровные, чистые, как искрящийся нафталин, волны сугробов. Никаких других следов не было.
— Здесь никто не проходил, Гера, — сказал он. — Это тени от деревьев тебя напугали.
И отец повернулся к дому.
— Идем спать, сынок.
Я бросился было за ним вдогонку, но, поборов страх, стараясь не спешить, подошел к окнам, еще и еще раз осмотрел только что наметенные сугробы снега. Когда окончательно убедился в том, что здесь никого не было, вернулся домой. Отец как ни в чем не бывало разговаривал с матерью о чем-то совершенно постороннем.
С тех пор я не помню случая, когда бы чем-нибудь вот так, без всякой причины, напугался. В минуты надвигающейся опасности, еще мальчишкой, прежде всего старался осмыслить, понять — что же там, за темным „окном“ страха?.. Мне, конечно, как и всякому, не чужд страх, но с того дня я стал учиться владеть собой и перебарывать это липкое и омерзительное чувство».
…Шло время. Сын рос. Читал я в свои школьные годы книжки про музыкантов, горевал о их тяжелой судьбе, но всегда поражался, как настойчиво идут эти чудо-люди нелегкой дорогой труда. Сколько же надо сил и времени простому смертному, чтоб овладеть искусством, хотя бы приготовить себя к умению наслаждаться творениями редких гениев Земли! Блеснули они в веках звездой мелькнувшей, просияли и для меня и для сына. Как сделать, чтоб он к ним не был слеп и глух? С чего начинать?
Знал по описанию, в какой среде вырастали многие музыканты, художники, писатели, артисты. Какую среду мы могли предоставить сыну, чтоб возникло увлечение? Одаренные дети приметны, они сами подсказывают свою нужду. Как же быть с теми, кто долго не находится? Предоставить их самим себе? А сколько они будут стоять на распутье, по верной ли дорожке двинутся? Чудо-ребенок радует нас, но будущее неприметных детей должно волновать: их множество, им надо помочь раскрыться. Это трудно, равно маленькому открытию. Не ждать, не бездельничать, а пробовать «искушать».
Вот сидит он у стола, лобастый, с тонкой шеей, открытыми безбровыми глазами, слушает или смотрит, как я играю на скрипке? Вероятно, смотрит. Следит за движением пальцев, за качающимся смычком, наблюдает, как белая канифольная пыль оседает тонким бусом под струной. Слышит ли он гавот Люлли, раскачает ли его малюсенькую душу на своих волнах мелодия Глюка? Не знаю, но струна поет для него.
Сын, удовлетворив любопытство, принимается за свои забавы: с шумом возит по комнате деревянную автомашину, бибикает, фырчит, подражая работающему мотору. Нет, Моцарт в детстве был не таков… Он лип на звуки, слушал их. Что ж, пусть около уха сына бьется все-таки хорошая музыка.
Чтоб у нас побольше было доброй музыки, купили патефон. «Ходовых» пластинок я не брал, так как решил закрыть дверь в свой дом тому, чего не любил, что считал «музыкальной лузгой».
Запели у нас Руслан, «Рыцарь Грааля», Берендей о цветике, что «дышит неуловимым запахом весны, тревожа взор и обонянье». Князь Игорь поведал горечь плена, жажду свободы и борьбы. А «Рассвет над Москвой-рекой» был похож на утро над речкой Журавлихой, только колоколов не было. Их заменил звук крупных капель росы с лаковых листьев тальника.
Сын увлекся патефоном, усердно крутил его. Понимал ли музыку — не знаю, не определил. Помешала война.
Есть ли в мире что-нибудь более ненужное, чем война? Она отрывает от мирных дел, от несвершенных замыслов. Океаны ума и энергии уходят не на созидание, а на разрушение. Гибнут неповторимые ценности, подаренные веками, без времени гаснут жизни… А сколько не сделано еще нужных, неотложных дел на земле!
Отыщется в каком-нибудь уголке мира черная сила, разразится гнусом, поразит окружающее тлетворным дыханием, развернется, гремучая, — столкнет народы, и прольется кровь.
Коротка жизнь человека, жалко ее, но вечно живет народ, Родина, а в ней — дети, среди которых и мои — сын да только увидевшая свет дочь. За вас, чтоб не заглохли вы, раскрылись и цвели, хлынул на борьбу поток народный, и я вместе.
