1. Осенью 1791 года в румынский город Яссы приезжаеттот самый Григорий Потемкин – в лихорадке.Съедает кусок ветчины, целого гycя, несколько цыпляти неимоверное количество кваса, меда и вина,затем требует везти его вон из Румынии в г.Николаев.Не довезли – сами знаете.Вот так вот, и больше ему ни зеркальныхпетербургских зал, ни чижовского крыжовника,ни юных напудренных племянниц в дареных им же жемчугах.<…>При чтении многих как бы исторических текстов Симоновой… Нет, нельзя говорить «как бы»: лукаво исторических, игриво и игрально исторических, провокационно исторических – возникает ощущение, что перед нами не знайка с нездоровым, нескромным даже пристрастием к подробностям исчезнувшего бытия, но путешественник во времени, так пристально и насыщенно это внимание.
Опять отступление: недавно я СНОВА оказалась в местном музейчике той самой Эмили Дикинсон, среди подделок и поделок, среди не ее книг. Особое внимание чихающий экскурсовод уделил дырке в новеньких обоях: через эту дырку, дескать, желающий может разглядеть настоящие, прошлые, обои, на которые, возможно, глядела Эмили в момент поэтического сосредоточения. Вот так и в поэзии Симоновой разглядеть можно очень много отживших, настоящих, то есть прошедших вещей. Иногда кажется, перед нами бесконечный каталог того, что жалко выбросить, жалко отпустить, так хочется спасти от исчезновения.
Так пленительно и сложно устроен здесь поединок-сотрудничество между прозой и поэзией. Симонова впускает в мир своей поэзии прозу: результат изумляет. С этого изумления я начала свои записки: первым впечатлением от этих стихов было: о таком (страшном, жалком, отвратительном) нельзя писать так (красиво, о/страненно, изящно, смешно). Мне кажется, именно в таком мастерском несовпадении материала и формы заложена особая взрывная сила этой поэзии.
Полина БарсковаМаме, папе, Лене
<p>I. Пустая квартира</p><p>«Я была рада, когда бабушка умерла…»</p> 
