На следующее утро Кортес уже находился в своей главной квартире. Он беспокойно шагал по комнате в ожидании патера Ольмедо.
Едва патер показался на пороге, он поспешно протянул ему руку.
— Дорогой отец, — сказал он, — я послал за вами, потому что нуждаюсь в вашей помощи!
— Я готов для вас сделать все, что в моих силах, — ответил патер.
— Это я знаю, — продолжал Кортес. — Ваши советы неоднократно приносили мне пользу, и я обязан вам величайшей благодарностью. Но на этот раз дело необычное. Среди моей армии зарождается что-то недоброе. Я должен предотвратить это… но до сих пор не могу остановиться на выборе средств. Я не вполне еще выяснил себе частности этого дела. Мне нужен разведчик, умеющий проникать в души людей, и я рассчитываю на вас, отец Ольмедо.
— Кортес, по обыкновению, говорит загадками, — заметил с улыбкой патер, — но честь ему, что он не осуждает виновного, не испытав его сердца и не узнав причин, побудивших его совершить проступок.
— Благодарю вас, отец! Вы понимаете меня и соглашаетесь со мной, что иногда маловажные причины влекут за собой большие последствия и что нередко низкая алчность одного человека в состоянии произвести большой политический переворот. Я хочу убедиться, не гнездится ли и в моем лагере что-либо подобное, и потому прошу вас немедленно отправиться на верфь. Свое внезапное появление вы можете объяснить желанием проповедовать Евангелие трудолюбивым тласкаланцам. При этом прошу вас заглянуть поглубже в душу трех лиц: их зовут Виллафана, Рамузио и Торрибио.
— Главные заговорщики? — спросил патер Ольмедо.
— Я никого не обвиняю, отец Ольмедо, — ответил Кортес с улыбкой. — Скоро будет готова первая бригантина. К этому празднику я приеду на верфь. Если вы хотите раньше сообщить мне какое-нибудь важное известие, то прошу вас сделать это лично. Только без всяких писем, патер Ольмедо. Будьте заранее уверены в моей величайшей благодарности, а теперь до свидания!
Патер Ольмедо удалился, и Кортес снова остался один.
Он сел к столу и написал корабельному мастеру Лопесу следующее письмо: «Виллафана вел себя вчера образцовым товарищем и этим заслуживает мою признательность. Испанцы должны стоять горой друг за друга. В знак моей милости я жалую Виллафане прилагаемую при сем золотую цепь. Передайте ему ее перед лицом всего отряда и прочтите при всех это письмо.
Он подошел к стене, на которой висели его щит и копье, и ударил в щит. По этому сигналу тотчас явился дежурный солдат. Кортес запечатал письмо и передал его солдату.
— Поезжай сейчас к Лопесу, — приказал он, — и возвращайся немедленно.
Солдат удалился.
— Ну, пока дело улажено, — пробормотал Кортес, — и я могу быть спокойным. К сожалению, я должен сознаться, что меня разбили, но я докажу, что меня еще не победили и что скоро я водружу крест на стенах Теночтитлана.
Он опустился на скамью, и перед его глазами мысленно пронеслись события последних недель. Его роковое второе вступление в Мексику, беспрерывные битвы перед дворцом Ахаякатль, смерть Монтесумы, «Печальная ночь», отступление по дамбам, во время которого он потерял половину своего войска, — все это он изложил в своем донесении королю Испании. Но затем глаза его засветились: теперь предстояло донести государю о блестящей победе при Отумбе.
Во время своего падения Рамузио получил неопасные ушибы. Легкое сотрясение мозга, вызвавшее его обморок, прошло без всяких последствий, и он скоро поправился.
Но в нравственном отношении день посещения Кортесом верфи сделался для него роковым. В тот день он упал нравственно — по крайней мере в глазах людей. В тот день все узнали, что он покинул Испанию вследствие совершенного им преступления, другим товарищам этого пестрого гарнизона простили бы подобное прошлое, но Рамузио не любили, и многие со злорадством воспользовались случаем, чтобы язвить его.
Едва успел он оправиться и явиться среди своих товарищей, как они стали осыпать его оскорблениями и сторониться его. По приказанию Кортеса Лопес собрал отряд, прочел его письмо и передал Виллафане золотую цепь, похвалив его за то, что он остался верным товарищем Рамузио, хотя и знал, что он вор.
Несчастный Рамузио был бессилен против всех этих оскорблений. Если он не сумел доказать своей невинности в Севилье, то тем менее мог сделать это здесь, на высотах Сьерры-Малинче. «Зачем я не убился при падении! — восклицал он в отчаянии. — По крайней мере моим страданиям настал бы конец!»
Впрочем, к нему иногда приходил патер Ольмедо и старался навести его на другие мысли. Но в таком настроении Рамузио был невосприимчив к духовному утешению. Пока патер находился при нем, на время его покидали мрачные мысли, но, оставшись один, он снова впадал в отчаяние. Несчастье ожесточило его, он стал ненавидеть людей.
Патер Ольмедо вскоре перестал посещать больного, тем более что последний быстро поправлялся.
Он стал внимательнее наблюдать за Виллафаной и Торрибио и вскоре убедился, что в лице их нашел двух отъявленных негодяев.
