Два года на палубе полностью

На следующий день было приказано отвязывать старые паруса и заменить их новыми. Судно не похоже на сухопутного жителя — оно надевает свой лучший наряд в дурную погоду. Мы вытащили три новых марселя и еще не бывшие в употреблении фок, грот, кливер и фор-стеньги-стаксель с полным комплектом ревантов, нок-бензелей и риф-сезней.

Ветер оставался западным, а погода и море были немного спокойнее, чем в тот день, когда мы приняли на себя большую волну, так что мы покрывали большее расстояние, неся полный комплект парусов, уклоняясь несколько к осту от чистого зюйда, ибо капитан, рассчитывая воспользоваться западными ветрами, зашел так далеко на вест, что хотя мы и были всего в милях пятистах от Горна по широте, но по долготе нас отделяло от него тысяча семьсот миль. Остаток недели мы продолжали идти с попутным ветром и по мере продвижения постепенно склонялись на ост.

Воскресенье, 26 июня. Воспользовавшись ясным днем, капитан взял высоту луны и меридиональную высоту солнца, что дало 47°50' южной широты и 113°49' западной долготы. Согласно моим вычислениям, мыс Горн был на ост-зюйд-осте и до него оставалось тысяча восемьсот миль.

Понедельник, 27 июня. В первую половину дня ветер сохранялся попутным, а так как мы шли на фордевинд, не чувствовалось особого холода, и на палубе можно было работать в обычной одежде и в коротких куртках. Впервые после выхода из Сан-Диего нам установили дневную подвахту, поэтому мы, расспросив третьего помощника о нашей широте и высказав все обычные догадки и предположения относительно того, сколько остается еще идти до Горна, завалились в койки, намереваясь вздремнуть. Мы спали «самым полным ходом», когда три удара по крышке люка и команда «Все наверх!» вытряхнули нас из коек. Что могло случиться? Дуло вроде бы не очень сильно, а через сходной люк проглядывало ясное небо. И тем не менее вахта убирала паруса. Сначала подумали, что показалось какое-нибудь судно, и мы ложимся в дрейф, чтобы потолковать с ним; мы даже успели порадоваться этому, так как со дня выхода в море ни разу не видели ни паруса, ни земли. Но тут же загремел голос старшего помощника (он превратился в «бессменного вахтенного», то есть появлялся на палубе в тот же миг, когда его вызывали), кричавшего что-то матросам, скатывавшим лисели. Одновременно помощник нетерпеливо спрашивал кого-то, где же наша вахта. Мы не стали дожидаться повторного приглашения и взлетели по трапу на палубу. Справа по курсу, закрывая море и небо, висела стена тумана, которая двигалась прямо на нас. Я уже повидал подобное во время плавания на «Пилигриме» и знал, что это такое. На нас была только легкая летняя одежда, но не было времени на переодевание, и мы в ней так и остались.

Парни из другой вахты стояли на марсах и убирали лисели. Нам не оставалось ничего иного, как «спускать и брать на гитовы» пока все лисели, а также бом-брамсели, бом-кливер и крюйс-брамсель не были свернуты. Судно несколько приспустилось, чтобы встретить шквал, продолжая нести фор- и грот-брамсели — нашего «старика» было не так-то просто испугать среди бела дня, и он намеревался держать парусину до последней минуты. Но первый же порыв ветра доказал ему, что со шквалом шутки плохи. Сильный ветер с дождем и снегом не позволял дышать; даже самым стойким из нас пришлось повернуться к нему спиной. Судно лежало почти на борту. Мачты и такелаж трещали и скрипели; стеньги изгибались дугой, словно прутья.

— Фор- и грот-брамсели на гитовы! — закричал капитан, и все бросились исполнять его команду.

Палуба накренилась чуть ли не на сорок пять градусов, судно, как бешеный конь, перескакивало через волны; вся его носовая часть была окутана белым облаком брызг и пеной. Мы отдали фалы, спустили брам-реи, и через несколько минут паруса были взяты на гордени и гитовы.

— Убирать, сэр? — спросил старший помощник.

— Отдать все марса-фалы! — прокричал вместо ответа капитан, до предела напрягая голос.