Два лика Рильке полностью

Жалеющая Рильке Лулу исходит из идеи, что где-то, в каком-то месте пространства (Индия, Дальний Восток) находится мудрость и достаточно (если ты к тому предрасположен) там побывать, послушать, вникнуть и ты преобразишься, получишь ответы на все свои «последние» вопросы, да что там – станешь если не мудрецом, то блаженным или близким к тому. Однако истину нельзя обрести как некую сумму знания или цель пути. Ни один путь никуда не ведет, а истина есть сам Бог, который не находится ни на Востоке, ни на Западе, но коренится в сердцевине нашей непостижимой сущности. И с этой тайной нам предстоит жить и умереть. Величие Рильке не в том, что он будто бы был мудрецом, а в том, что он стремился развернуть свою душу к максимально возможным глубинам единственного реального пространства, которое ему было дано здесь и сейчас, что он не потратил на сонливость и на познавание внешних рассказов о мудрости, на коллекционирование «готовых знаний» ни одну единицу времени, но побуждал себя к постижению того, что можно назвать сакральной вибрацией, в самом наиближайшем, обыденном и простом. Он прорывался в то иномирие, которое вибрирует самой близкой близью, а когда его выбрасывало назад, в «млеко», он страдал, ибо хотел бы быть в полете всегда.

Подводя итог своим воспоминаниям, Лулу пишет: «…С тех пор, как я узнала Элегии, я часто спрашивала себя: как он может жить после этого, находить дорогу назад в повседневность, где не может же не чувствовать себя чужаком. Он ушел слишком далеко, напряжение было слишком большим. Он сказал более значимые вещи, нежели дозволено говорить человеку. Разве это уже не был голос по ту сторону жизни?..

Однажды вечером в гостях (был конец 1926 года. – Н.Б.) я вела оживленную дискуссию о Рильке с Карлом Краусом, сделавшим недавно доклад в Сорбонне. Он нападал на Рильке. Около трех часов утра я проснулась с мыслями о Рильке, внезапно почувствовав его так ярко и присутственно, что не смогла сдержать слез. Я была в отеле на ru Vavin с моей младшей дочерью. Она предложила немного почитать мне вслух, чтобы я снова заснула; однако это оказалось для меня невозможным. Вплоть до мгновения его смерти, о которой я узнала позднее, я плакала. Под утро я заснула снова; позднее, ближе к обеду, на улице ко мне подошел мой друг и сказал: «У меня печальная новость». Я ответила автоматически: «Я знаю». Но едва он ее сообщил, как я закричала: «Это неправда!» и потеряла сознание. С этого момента и до прибытия в Сьерру я помню себя смутно…»

Рильке действительно умер в половине четвертого утра 29 декабря, и Лулу Альбер-Лазард была в числе весьма немногих сопровождавших гроб поэта на крутой холм в Рароне. Добираться до Сьерры, а затем мимо Мюзота и дальше было нелегко, край был почти отшельнически-отъединен, путь был нелегок, мороз был редкостный, к тому же с сильной метелью, перемежаемой солнцем.

Всё это к теме эротизма Рильке, который держал внимание замечательной художницы все эти годы (десять лет!) так, словно бы они не расставались.