Зойка мало что понимала в ее словах. Только когда брат Тосин приезжал и говорил, что телку старики отдали ему, Тося даже побелела, и на другой день заставила Зойку писать старикам письмо под диктовку. «Раз вы Митрию телку, то мне отдайте все перо с гусей осеннего убою и ососков от поросят. А то я не дочь вам, и вы ко мне ни ногой!» Зойка писала и думала, что Тося настоящая жадина и над письмами из-за жадности плачет.
Отец любил ездить в гости в деревню. Тося возвращалась оттуда груженная, как самосвал. Только заходила в дом и одним движением сваливала в кучу множество, на Зойкин взгляд, ненужных вещей: плетенные из старья кружки, хромовые заготовки для сапог, чугунные сковороды. Все это Тося несла на рынок и быстро сбывала с рук. Отец не разрешал ей устраиваться на работу, и она была настоящей домохозяйкой, у которой копейка рубль бережет.
Однажды после поездки в деревню отец намотал Тосины косицы на кулак и притянул ее голову к своим коленям. С тех пор и пошло-поехало.
— Дура ты деревенская. Дикарь стоеросовый, — кричал отец на Тосю. Она молчала.
— Чего с тебя возьмешь, с деревенщины? Э-эх! — поднимался вверх костыль.
— Не смей ее бить! — защищала Тосю Зойка.
— Я ее и не трогаю. Зачем она мне нужна? Ручищи — во! Здо-о-ровая. Гнуть — не согнуть. Чего ее защищаешь? Она пусть сама сперва заимеет защитников-то. Иди спать! — гнал он Зойку.
— Ты ее не тронь, пожалуйста, — просила Зойка.
— Не твое дело! Марш спать! — глаза отца стекленели от злости, растопыренная пятерня не находила покоя, и, уходя, Зойка слышала, как терпеливо принимала Тося затрещины отца. Потом Тося что-то потихоньку говорила отцу, видимо, успокаивая, а он кричал, что она хоть и здоровая с виду, а урод. Зойка слышала воркующий шепот Тоси и то, как она раздевает отца. Она видела Тосиными глазами несуразную фигуру отца с тонкой высохшей ногой, волосатой грудью и остро выпяченным животом. Он ей представлялся маленьким уродцем. И глаза у него разные. Один — карий, другой — зеленый. Крупная лысеющая голова казалась ей многоместной камерой, на полочках которой разложено множество ненужных вещей. И когда он пьян, вещи покидают места, и неразбериха эта делает несчастными окружающих его людей. Она думала о нем как о постороннем человеке, стыдилась его. И одного понять не могла: ради чего терпит все это Тося, человек здоровый и свободный.
…Во сне Зойка часто искала мать. Она хотела сказать ей что-то важное, о чем-то спросить ее. Кто-то невидимый бесстрастно говорил: мать только что прошла мимо, а она не заметила. Зойка бежала по безлюдным дорогам, легко перелетая канавы. Бесцветный голос говорил: все, опоздала, надо было раньше. Во сне на Зойку наваливалась такая тяжесть, такая тоска, что хотелось умереть. Она обращалась к невидимому голосу, плакала и просила в другой раз обязательно предупредить ее о приходе матери. Но и в другой раз мать бесследно исчезала, хотя Зойка так ждала ее, так искала, так бежала по зеленому лесу, по каким-то буеракам, летала с крыши на крышу, неслась по-птичьи быстро, и казалось, нет такой преграды, которая могла бы ее остановить. Кто-то страшный и злой будто специально ждал ее у самой цели, хватал за ноги, не пускал, а когда она все же убегала, опять было поздно…
Просыпаться среди ночи стало привычкой. Зойка доставала из-под подушки фотокарточку матери, аккуратно вправленную в картон. Лица матери не видела, но каждая черточка проступала, как днем: мать улыбалась Зойке одинаково приветливо и спокойно. От этой застывшей улыбки становилось еще тяжелей. Она плакала, забравшись с головой под одеяло. Грустный сон рассыпался на мелкие осколки, и она забывалась, уплывала в тепло и лишь изредка вздрагивала, словно осколки эти нет-нет да и кололи ее в самое сердце.
Это была ее совершенно отдельная жизнь. Никто бы не мог помочь или посоветовать ей не видеть таких снов.
Отец как отрезал в себе ту жизнь. Ни разу не заговорил с Зойкой о матери. Словно Зойка сама по себе давным-давно прилепилась в этом доме.
Зойка любила копаться в бумагах, оставшихся после матери. Отец собирался их сжечь, да что-то помешало ему. Зойка прятала их в сарае, в старом фанерном ящике. Все чаще тянуло ее к этим бумагам. Время делало свое дело — все расплывчатей становился образ матери, отодвигались в памяти дни, проведенные с ней.
Зойка перебирала бумаги, и каждый клочок был дорогим. Читая в блокноте афоризмы и цитаты, она понимала: мать спешила. Она словно составила программу для чтения в этих афоризмах и цитатах.
