И она не видела. От этого хорошо. И пусть бы повторяла Варвара Степановна это без конца. Нет. Опять речь завели о пирогах да таблетках. О Людмиле разговора нет — ребенок. Только мать пожаловалась: рассеянная, к экзаменам готовится спустя рукава. Сетуют женщины на болезни, не подозревают, какой больной человек сидит в соседней комнате. Варвара Степановна уходит. Сейчас мама снова за билеты возьмется. Экзамен на дому. И Люда спрыгивает с подоконника. Зачем матери давать повод поворчать?
Еще в пятом классе Люда решила стать врачом — как он. Все эти годы — в сандалиях, туфлях на каблучке, модных босоножках, в платье выше колен, в школьной форме, в платье для выпускного вечера — несла одноединственное желание — стать врачом. Ни разу даже мысленно не изменила она этому желанию. Что будет за этим, она не знала. Рвалась за ним — и все.
В первый раз в прозекторской ей стало дурно. Старуха с высоко вздернутым подбородком вспоминалась в самые неподходящие минуты. Куда-то проваливался желудок, и к горлу подступал комок. «Как он может?» — думала Люда. И во второй, и в третий раз ей было дурно. Но она шла в анатомичку и со своей, и с другими группами. Потом это прошло. Незаметно забылось, и все.
Как на самый большой праздник шла она в первый раз на его операцию в клинику. В белой марлевой маске, со смешно торчащими сзади вязочками от халата она стояла вместе со всеми в предоперационной и смотрела сквозь стекло на него. Он то резко, то медленно выбрасывал руку то за «кохером», то за анатомическим пинцетом. Стерильный халат ей представлялся идеально белым, а он стоял в сером, побуревшем от стерилизации. Клеенчатый фартук доходил до пола и делал его фигуру уродливой. Руки в резиновых перчатках приковывали внимание разнообразием движений. Она следила за ними безотрывно. Так и простояла она все три часа. Потом он рассказывал им о ходе операции в грудной полости.
— Торокохирургия, — говорил он, — одна из интереснейших областей хирургии. И одна из труднейших. Здесь не все открыто. Много поисков и разочарований. Это — творчество. А творчество всегда требует полной отдачи. Надо много работать. Вам предстоит узнать все о человеке. Узнавайте всегда немного больше того, что дает учебник.
Ей казалось, все это он говорит только для нее. С тем и ушла из клиники. И узнавала о человеке, «гомо сапиенс», больше, чем мог дать учебник. Часто, как свободная минутка, бежала в его клинику. Если операция — стояла в нескольких метрах от него. Вся в белом. Одни глаза распахнуты ему навстречу. Но он их не замечал.
После окончания института ее направили в клинику грудной хирургии. В его клинику. Варвара Степановна все так же заходила к ним повечеровать.
— Моя Людмила давно ли десятилетку кончила, — говорила ее мама, — а уже самостоятельно злокачественную опухоль удалила. Серьезная девочка. С мальчиками никогда не видела. Женихов-то много, да вот не идет замуж. А годы уходят. Женихи — тоже. Все из их класса переженились, замуж повыходили.
— Да, вот так и дети взрослеют. Мой Сергей и лысеть уж начал, а все как мальчишка. Школьником булки всухомятку ел. И сейчас, не догляди, голодом останется. Хирургу, говорит, дороже всего душевное равновесие. В кого он такой? Отец, помню, любил за девчонками ухаживать.
Через два года Людмилу отметили как хирурга с большой перспективой, находящего смелые решения.
…Как-то обе двери открылись одновременно, и они вышли на лестничную площадку вместе.
— Людмила Сергеевна?! У вас здесь больной?
— Я живу здесь, Сергей Павлович, с самого рождения, — спокойно ответила она и удивилась своему спокойствию.
— Разве? — рассеянно спросил он и, как всегда, сразу же сосредоточился на чем-то своем, быстро сбегая по лестнице. А потом, будто споткнувшись о невидимый порог, остановился, оглянулся и засмеялся: — Так ведь это вас я видел сидящей на подоконнике. Вы сидели и смотрели далеко-далеко. А я думал: вот сидит девочка и мечтает, ждет свое будущее. Вы часто сидели. Подождите-ка, девочка-то, кажется, только вчера сидела, а вы ведь в клинике давненько, насколько я припоминаю. Годы, оказывается, прошли. Однажды я не увидел в окне девочку и даже огорчился. Привык. Выхожу, понимаете, из троллейбуса, а в окне — девочка. Красивая. Будто ждет кого. Вот я и привык думать, что меня ждет. А потом она исчезла, понимаете, перестала ждать, а это, оказывается, были вы…
