Они спускались по лестнице. Он впереди. И часто оглядывался. На нее. Людмила шла молча. Колыхнулась мысль: «Останусь в нем как девочка на подоконнике. До чего же люди недогадливы! Как любят удобное, привычное. Боятся, пусть и в воображении, пройти за руку с девочкой с подоконника. Оставляют ее тихонько мечтать…» Он привел ее в медицину, он дал ее руке со скальпелем силу, он заставил ее носить строгие платья, но он никогда не догадывался об этом. Девочка с подоконника сама спрыгнула к нему навстречу. Навстречу ли? Вот и сейчас она идет за ним следом. Только гипнотизировать, как в детстве, не надо. Он идет и оборачивается. О, если б он хоть раз вот так посмотрел на нее — десятиклассницу! Или вот так улыбнулся, когда впервые она шла на самостоятельную операцию.
Они шли рядом. Не сговариваясь, оставляли позади первую, вторую, третью остановки… Впереди трудный операционный день. Они шли медленно, будто день этот уже остался позади.
Как-то незаметно и быстро выросла соседская Ларка. Бегала-бегала под окнами вместе со всеми ребятишками да и стала уже невестой. Жених ее нашим бабушкам в доме не понравился сразу.
— Щипач какой-то, — говорила тетя Клава, пенсионерка-лифтерша.
— Это как же? — полюбопытствовала я.
— Дак ить она его вон на сколько выше, он идет да все ее и трогает, как от здоровья у нее отщипывает, от росту ейного.
Ну что уж, парень как парень! Не старушкам же выходить за него — Лариске. Сварщиком работает на строительстве трубопровода, деньги хорошие получает. О свадьбе знал уже весь дом, только заявление подали — заговорили. А ждать три месяца — желающих много, пока-то очередь подойдет. Свадеб, надо сказать, в нашем доме вообще еще не было — всего шесть лет в нем живем. Похороны были. И не одни. Умер у тети Клавы дядя Проня, инвалид войны. Сноха у Крутилиных умерла в родах. А тут — свадьба!
Я уж не помню, когда и была на свадьбе. Пожалуй, не была вообще никогда. Какая-то невезучая — поминки да похороны. Сперва мама, потом бабушка, недавно вот — отец… Про вторую свадьбу отца, когда в дом привел мачеху, вообще не вспоминаю. Кажется, что все гости сидели в темноте, а на веселое лицо отца едва-едва свет от маленькой лампочки падал, и все как-то жестко, грубо.
Осколком детского воспоминания зацепился кусочек чьей-то свадьбы на соседней улице. А надо сказать, что в беготне по задворкам не одно платье спустила я, все лётала-лётала. Словом, непутевая росла. Все глазами зыркала по сторонам — куда бы рвануть из дома. Вот и попали с подругами на свадьбу. Там все шкворчало, дышало ароматами, невеста, уже готовая к застолью, холодную воду пила из ковшика. Мы все глядели, глядели на нее. Мне почему-то ее жалко было. У меня вообще представление о замужестве было смутное, все казались несчастными. В каком-то журнале увидела картинку «Неравный брак», спрятала ее в своем «складе», где хранились самые мои главные ценности. Все и смотрела на эту картинку, жалеючи невесту. И будущую мачеху мне тоже было немного жаль — у нее такие бантики в косичках была завязаны, и лицо такое юное. Бабки во дворе говорили, что ядреная отцу бабенка досталась. Только в ту ночь, после темного застолья, сон мне приснился. В доме бы нашем все окна черные, а музыка гремит, и барабан стучит с тарелками. Я стою одна-одинешенька на поскотине и знаю, что отец женится. Рядом со мной вдруг загородка появилась, часто так доски прибиты. А там — мама моя ходит. Грустная. И совсем молодая. Она молодая и умерла, еще тридцати не было. Ходит, и слезы у нее капают быстро-быстро. Чувствую, как мне холодно. Еще холодней оттого, что мама-то босиком ходит по снегу! И платье на ней домашнее, с фонариками-рукавчиками. Заплакала, а мама грозит пальцем: «Нельзя: свадьба!»
Проснулась, подушка от слез мокрая, а все продолжаю плакать. И никто ко мне не подошел.
Вот и тогда, на кухне, невеста воду пьет жадно, а мне ее жалко. Подошла к ней и спрашиваю: «Вам плохо?» Она так удивленно посмотрела на меня и засмеялась: «Плохо бы было — не шла бы за него!»
Кругом, на кроватях, на шкафах, одежда лежит — вот как много гостей! Потом давай заставлять невесту пол мести. Бросают на пол деньги, мятые, разные. Они раскручиваются и, как змеи, расправляются на полу, а невеста сметает их в совок. И все равно мне было ее жалко, потому что все вокруг кричали; «Плохо, не чисто метешь!» Она так старалась!
На другой день мы снова помчались на свадьбу эту в соседней улице. Там уж гармошка вовсю наяривала. Мы протиснулись вперед. Я невесту ищу глазами — какая она сегодня? И вдруг слышу сбоку: «Я мела, себе и оставлю! Твоя мамочка живо приберет. Нет уж. Своим домом жить — свое и иметь!» — зло так. А мужской голос уговаривает: «Ну хоть немного отсчитай, надо же матери дать. Поизрасходовались они…»
И тут из комнаты-боковушки вышла женщина. Я не сразу в ней и узнала вчерашнюю невесту. В обычном платье она, без фаты, и кудрей не стало, косица сзади узелком сложена.
