Никогда раньше он не решился бы рассказывать кому-либо о своих домашних неполадках, Да и кому было рассказывать, с кем делиться? И лишь сейчас, когда у него вырвалось внезапное признание, Скачков понял, что жизнь, которую он вел, при всех ее радостях, обносит его многим. Где, спрашивается, друг, которому все скажешь и который все поймет? А дом, настоящий дом, постоянная мечта Анны Степановны? Разве это дом, куда он время от времени является лишь ночевать? С Клавдией у них был всего один месяц дружной безмятежной жизни — тогда, в Батуми. Скачкова там хорошо знали («Локомотив» всегда проводил южные сборы в Батуми), им отвели прекрасный номер. Было тепло, многолюдно, тихое море, все дни вдвоем — чудесный месяц. Может быть, не представляя себе жизни футболиста, Клавдия надеялась, что так будет всегда?
— Чудак ты, Геш, — мягко упрекнула его Женька. — Кто же виноват-то?
— Кто, кто? — Он сердито отъехал от стола. — Я, что ли?
— Нет, дядя! — в тон ему огрызнулась Женька. — Эх ты, голова, два уха. Да нашего брата, знаешь, как надо держать? Вот! — она крепко сжала кулак. — А ты? Баба без вожжей — гиблое дело. Не мужик ты, что ли? Да я бы им всем такой разгон устроила, дорогу бы забыли! А Клавдия твоя… девка еще молодая, ребенок подрос. Ты сколько дней в году дома-то бываешь — не считал? Я бы на ее месте еще не то выкинула. Честно говорю.
Она подошла к столу, забрала тарелку, смахнула в нее крошки со скатерти.
— Может, налить еще? Не надумал?
— А твой, — спросил Скачков и показал на фотографии, — с вожжами?
Женька закинула голову и рассмеялась.
— Чего обо мне сейчас толковать? Ты о себе думай.
— Говорить с тобой! — проворчал он и полез из-за стола. Но обиды на нее не было, какая на нее обида!
— Что это с ногой-то? — заметила она.
Натягивая пиджак, Скачков повертел коленом, притопнул:
— Так, знаешь… ковырнули малость.
Она остановилась посреди комнаты, уперла в бока руки.
— Ох, смотри. Доковыряют тебя, что Клавдии твоей одни обломки достанутся.
— Понесла! — отмахнулся он и похромал, чуть приволакивая ногу, — отсидел.
— С Лизой недавно виделись, — рассказывала Женька, провожая. — Жалуется, что появляешься, как красно солнышко.
— Теперь чаще буду, — пообещал он, разглядывая в темноте дорожку к калитке. — Совсем часто.
— Уж не на покой ли собрался? — говорила сзади Женька.
— А что? Надо же когда-то.
— Ну, правильно, — одобрила она. Потом спросила:
— Расстроился?
Он помолчал.
— Да как тебе сказать? Маленько, знаешь, есть.
— Ничего. А то доиграешься, что ребенок дядей будет звать. Жена сбежит.
— Ну, понесла!..
Запирая за ним калитку, Женька спросила:
— Домой сейчас?
— Не знаю… На базу, скорей всего. Да, на базу.
— Ну вот, — неизвестно к чему сказала она.
С минуту они стояли молча, — о чем еще было говорить? Потом она спросила:
— Нога болит?
Заученным движением Скачков нагнулся, помял под коленом. Рана заживала быстро, но боль ощущалась постоянно.
— Болит, зараза.
О травмированной ноге она знала еще в то время, когда учила его танцевать. Только она одна, пожалуй, имела представление, что стоило ему держать режим и беречь больную ногу: все растирки, компрессы, массаж. О том, что ему досталось еще в Вене, она как будто не слыхала. Да теперь и знать не стоило! Зачем?
Уходить однако что-то медлилось. Он стоял, не уходила и она. Неужели не догадается, что привело его сегодня? Вроде бы и не молчали, что-то узналось друг о друге, а все же главное, зачем он ехал, так и осталось незатронутым. А он надеялся, что Женька, как никто другой, поймет его привычку жить в ускоренном темпе, когда в положенные на два тайма полтора часа у футболиста пролетает большой, неповторимо напряженный отрезок жизни. И вдруг после такого бешеного ритма переключиться сразу на размеренное, едва ли не вразвалочку существование!
(Правда, вот уже несколько раз, а с особенною силой нынче, в феврале, он ловил себя на том, что ему все трудней даются отъезды в Батуми, на южный тренировочный сбор. Молодые ребята — те прямо рвутся, горят от нетерпения, а игроки постарше — покряхтывают, тянут: сказывается с каждым сезоном привычка к дому, к теплой и уютной тяжести ребенка на коленях перед телевизором, да и годы, которых не остановишь.
Однако об этом он ей не скажет — не признается!)
— Ладно, потопал я. — Зевнул, передернул от озноба плечами. — Костылик, что ли, на старость купить? А то еще на трибуну не поднимешься… Как, на трибуне если встретимся: признаешь, не признаешь?
Но черта с два ее можно разжалобить! Уж кого-кого, но его-то она знала, как никто другой.
— Давай, давай! — насмешливо закивала Женька. — Ты мне еще заплачь. Стоит эдакая дубина, а — ноет: «Костылик…». Ты еще коляску инвалидную забыл!
Раскаиваясь, что затеял жалостливый разговор, Скачков поспешил обернуть его смехом.
— Ладно, ладно, раскудахталась! Тоже мне… Шуток не понимаешь?
— Шлепай давай, шутник. Не забыл еще, куда идти?
Вдали показался зеленый огонек такси. Скачков сорвался с места и, крикнув: «Побежал я, Жек!» понесся к перекрестку, засунул в рот два пальца и оглушительно свистнул.