Два писателя, или Ключи от чердака полностью

— Если бы спонсоров найти… На гастроли… Может, Леонид?

В спальне подозрительно тихо. Пробираюсь на цыпочках.

— Ну, Ирина Борисовна, ты даешь…

— Как ты? Волновался?

— Пока Майоров не позвонил… Мы–то нормально, а Лелька закашляла. Твоя мама звонила: не пропустите пневмонию.

— Почему пневмонию?

— Ну ты что, свою маму не знаешь? Ложись скорей, я уснуть не могу.

Через день я встречаю Чмутова в школе, на его щеке кровавым полумесяцем алеет шрам. Он издали ловит мое удивление:

— Да я в темноте о железяку — вишь, как кстати: мне как раз на телевидении выступать. В передаче «Мой Пушкин».

Но в передаче шрама не видно: он играет арапа, вымазав черной краской лицо.

…Что за роман я затеяла? Герой не влюблен, влюблена героиня, но она себя бережет. Перебирает словечки, как старушка воспоминания, подглядывает в книжки, как подросток. Кому это интересно? Даже подруге нечего рассказать: «Людочка, сегодня один писатель по телевизору…»

С Людочкой нас свел академический институт — мое первое место работы, но не первый академический институт. Первый был в Москве, в аспирантуре, шеф работал в здании с мемориальной доской: «Здесь в 1921 году впервые сделано рентгеновское обследование грудной клетки В. И. Ленина». В институт требовался допуск, его оформили к середине лета, когда вся Москва задыхалась в асфальтовом пекле. Общежитие опустело. Я проходила к лифту мимо кухни, где Джариат, аспирантка из Дагестана, готовила плов.

— Куда это ты собралась, дорогая? — приветствовала она меня. — Встань–ка на свет, к балкону встань, а? Смотри: просвечивает. Ты же никому работать не дашь.

— Джариат, там одни академики.

— Академиков пожалей, а? Как тебя Леня отпускает?

По дороге я купалась в Москве–реке. Не вытираясь, надевала сарафанчик, с мокрых волос текло по позвоночнику, но пока я добиралась до института, все высыхало, даже носоглотка. Я стояла, распахнув глаза, абсолютно сухая и счастливая, а лейтенант КГБ сличал меня с фотографией. Молодые офицеры дежурили в каждом корпусе, я бегала мимо них на машину и не могла не заметить, что нравлюсь им всем.

— Ириша, ты свободна в субботу вечером? — спросил однажды старший, с обручальным кольцом. — Ребята пригласить тебя хотели…

— Я ведь замужем…

Институтские ЭВМ были включены в сеть Центра управления полетом, и если по радио объявляли, что СССР отправил станцию к Венере, я в институт не шла: машины заняты. Я торопилась написать диссертацию, но шеф любил неспешно беседовать за чаем. Он рассказывал, как отмечали здесь полет Гагарина — в полной уверенности, что лет через десять отметят высадку на Луне. Когда я прибегала с криком о помощи, шеф благодушно улыбался:

— Ири–и–иночка… Для начала — здравствуйте. Как дела?

— У меня перфокарты замяло!!

— А у меня комплименты. Но вам, а не вашим трудам.

Шеф программировать не умел, а институтские мэнээсы не скрывали, что женщины в науке нужны лишь для атмосферы, и не спешили раскрывать секреты. Я боялась при них ляпнуть глупость и до ночи просиживала под дверью машинного зала, чувствуя себя, как первоклассник, которому не показали, где буфет и туалет.

Однажды, вернувшись совсем уже поздно, я застала в общежитии картинку: на столе, словно в операционной, лежала курица. Леня натолкал в нее диких яблок и зашивал живот. Рядом сидел голодный Гоша, объясняя теорию катастроф, Гоша был уверен, что хороши лишь те теории, которые можно объяснить на пальцах.

— Вот смотри, тень бутылки, отсвет донышка… Каустики.

— Угу, — Леня не поднимал глаз, у него была слишком короткая нитка.

— Ну и целуйся со своей курицей! — Гошка, хлопнув дверью, выскочил в коридор и забрался под потолок.

Это было его любимое баловство: забираться в коридоре под потолок, упершись руками–ногами в противоположные стенки. На этот раз он висел там рекордно долгий срок, Ленька ходил под ним на кухню и обратно, наверное, Гошка жульничал и отдыхал — нам пришлось вертеть у него под носом готовую курицу.

Почему–то я решила, что аспирантура подходящее время для вынашивания и родов, и даже с животиком продолжала бегать на машину. Как–то случайно у шефа на столе я заметила письмо из Свердловска. От академика Красовского прозвучало, как от Софьи Ковалевской, я‑то думала, что Красовский жил в прошлом веке! Я как раз мучилась вопросом, где рожать: уходя в академку, теряла прописку и общежитие. Я тут же решилась ехать в Свердловск, чтоб когда–нибудь устроиться к академику в группу. Уже был куплен билет на поезд, но дата отъезда стала датой Машиного рождения. «Да потому что аспирантка!» — отозвался на бессмысленное «ну почему раньше срока?» московский врач, принимавший роды.