…Я прилетела к родителям с недоношенной Машей, я взвешивала ее до и после кормления, чертила графики, внедряла математику в жизнь: пять граммов прикорма, десять, пятнадцать… — у Маши тут же начинал болеть животик. Она росла трудновато, но что удивительно — она росла. Переворачивалась со спинки, с трудом удерживая головку. Сучила ручками–ножками. А задача не двигалась, если ею не заниматься. В середине свердловской ссылки шеф устроил мне
Маше было год и четыре, когда я впервые привела ее в ясли, отдала воспитательнице мешочек с бельем и стала под дождем подглядывать в окна. Крепкие белотелые дети возились друг с другом, стучали машинками об пол, бегали и толкали мою смуглянку — она стояла на тоненьких ножках, не шелохнувшись, и самым широким местом в ее фигурке были коленки. Я едва дождалась, когда пройдут три часа, но на следующий день оставила Машу на пять часов и еще дольше не смогла уйти из–под заплаканных окон. Я ждала, словно в зоопарке, когда будут кормить: Маша не умела справляться с ложкой. Воспитательница посадила малышей, поставила тарелки, начала черпать кашу и давать из одной ложки всем подряд — и сопливым, и кашляющим, и пока еще здоровой Маше. Я закрыла зонт и вяло поплелась к методисту — к той, что требовала четырнадцать штанишек с резинками и накрахмаленный мешочек для белья.
— Анна Степановна кормит всех с одной ложки…
— Не выдумывайте, мамаша!
Стояла безжалостная свердловская осень. Маша заболела через три дня, я носила ее на руках в поликлинику, надышалась холодом, сыростью и простудилась сама.
— Так своя же ноша рук не тянет! — изумлялись в Москве мои соседки по палате: в первый же день свободы я угодила в больницу с пневмонией.
Я выполнила свой долг перед семьей: дала мужу защититься, сшила из ползунков четырнадцать штанишек с резинками, накрахмалила мешочек для белья. Мы поменяли квартиру, перевезли бабушку. Как я мечтала взять реванш за то время, что разглядывала в трамвайных окнах чужое веселье… Как хотела надышаться Москвой!.. Но оказалось, что атмосфера исчезла. Все разъехались. В общежитии остался только Гоша.
Он впервые зашел к нам вместе с Женей и трехколесным велосипедом. Пока я отвязывала с люстры Карлсона, Гоша разглядел наши книги и попросил что–нибудь почитать. Ленька занервничал, начал искать, что не жалко, вытащил «Три товарища», но Гоша вернул книгу через час.
— Я не хочу это читать, — сказал он, печально потупившись. Потом вздохнул, глянул на нас своими тепло–коричневыми глазищами, протянул Лене список: — Мои пластинки. Малер, Шенберг, Шостакович, я Шостаковича люблю. Приходите слушать… Дверь с бульдогом.
Пришлось снять с полки «Петербург» Андрея Белого. Гоша прочел его быстро, обменял на Пильняка, взял Ходасевича, попросил составить список для чтения.
— Зачем? — Леня предпочел бы, чтоб Гоша вообще не читал.
— Чтоб было о чем разговаривать.
Он не дождался, когда мы постучим в их дверь, он сам принес к нам проигрыватель и пластинки. Принес стихи — «рафинированным Горинским». Потом составил каталог наших книг. Потом собрал и напечатал Ленин сборник.
Мне сначала не нравился этот хлюпик. Худой, долговязый. Вырастает на пороге: «Я есть хочу… я читать хочу… я поговорить пришел… мне скучно…» Мы когда–то жили с его женой в одной комнате, я на первом курсе, она на втором — мне хотелось быть такой же язвительной, как Мила. Когда рядом с ней появился Гоша, никому не верилось, что он умен. «Я всегда мечтала иметь стройные ноги и длинную шею, — смеялась Мила. — Девочки, главное, чтобы ласковый был…» Все решили, что она влюбилась в недоумка. Когда Мила пеленала Женю, Гоша складывал многогранники. Потом они распределились в Николаев, в пединститут, где по Гоше сохли студентки, а он носил им в общежитие пластинки. Гоша рассортировал у тещи все пуговицы и побелил потолки. Через два года они поступили в аспирантуру.
— Мамик, а где б ты хотела жить, если б у тебя было много денег? — спросила недавно Лелька.
— Да, в общем, Лель, мы ведь живем, где хотим… — Но она не поверила, что я не мечтаю о море.
— Ну, а раньше — раньше где ты хотела жить?
— Вообще–то я хотела жить в Москве.
— Не на Кипре?! Не в Греции?! Разве Москва отличается от Свердловска?
