– Да плевать мне было на тупых туристов! – произнес старик с презрением, но тут же его лицо приняло благостное выражение. – А вот умные ко мне заходили, то есть в мой музей. И я им рассказывал правду. Но главное, про самого синьора Антонио, про его жизнь и творчество, про великого композитора и несчастного, оклеветанного человека. Портреты показывал, копии партитур. Предлагал послушать его оперы или концерты, симфонии. Пожалуйста – вот записи, садитесь, слушайте. И на клавесине предлагал поиграть – ну, кто умеет, конечно, а кто не умеет, так просто послушать звук, ибо я сам хорошо играю. А еще говорил, что именно на этом месте, где мой дом и музей, когда-то, в восемнадцатом веке, был дом Сальери, но впоследствии, в наполеоновское нашествие, он был разрушен. Но есть я, который всё возродил, сделал музей! Ну, скромный музей, конечно, всего-то две комнаты, но сделал! Сам, один, на свои средства! И во всем свете другого такого не было и нет до сих пор, да, даже сегодня, когда с имени Сальери наконец-то, спасибо Святой Деве, снято проклятье. Вы знаете об этом, да?
– О чем? – не понял Петр. И успел подумать: кажется, не такой уж он сумасшедший, этот ряженый в Сальери артист. Скорее, чудак-благодетель. Музей создал, сам, на собственные деньги, не муниципальные. Богатенький, что ли? А хоть бы и так.
Теперь лицо старика окрасилось злорадным удовлетворением:
– О чем я? О главном, сударь, о главном! Это знаменательно и символично! В Милане, именно в Милане, рядом с театром Ла Скала находится Дворец правосудия. Ну да, это если от театра идти к Соборной площади, в двух шагах. И вот там, во Дворце правосудия, в мае 1997 года, в главном зале того Дворца… Я там был, знаете ли, специально прибыл из Леньяго, чтобы насладиться…
– Да что же там было-то? – не удержался Петр, поскольку старик делал торжественные паузы.
– А вот что! Там проходил необычный судебный процесс. Какой? Рассматривалось преступление двухсотлетней давности! Слушалось дело Антонио Сальери об отравлении им великого Моцарта! И всё как положено: обвинитель, защита, свидетели, то есть записи исторических современников, заключения медиков, лечивших заболевшего и вскоре умершего Моцарта в декабре 1791 года, заключения сегодняшних экспертов, мнения историков, биографов Моцарта и Сальери – в общем, да, всё как положено, повторяю. И вот вердикт: Сальери оправдан. Через два века! А миф развенчан! Согласитесь, сударь, это редкий случай, когда развенчивается устойчивый миф. Ура! Я выиграл!
– Поздравляю, я рад за вас и Сальери, – негромко проговорил Петр, стараясь скрыть усмешку.
– Истина! Вот кто оказался в выигрыше. Редкий случай! И с тех пор… О, стоп, вот и Леньяго, а теперь сюда… сюда, к нашему с Сальери дому… Прошу, синьор Пьетро!..
Оказалось, в этом трехэтажном доме на тихой узкой улочке синьор Сальви занимал половину второго этажа. Сколько там комнат, Петр не понял, потому что хозяин сразу провел его в те две, которые были отведены под музей. Но сначала была медная доска при входе в дом, о которой шла речь в машине. Там Петр прочел, что на этом месте находился дом, где родился Сальери, а теперь здесь музей композитора. Внизу приписка: 2-й этаж, вход бесплатный, позвонить хозяину. Звонок в виде колокольчика имел место быть ниже доски – так, что и подросток мог бы дотянуться. Это специально, пояснил синьор Сальви, для моих учеников, осваивающих игру на клавесине, в Леньяго таких двое, очень талантливые мальчики. (Смотри-ка, подумал Петр, старик занят еще и педагогикой! Создал музей, преподает – вот такие дела, ничего себе сумасшедший! Похоже, я был неправ. Чудак – да, но вполне в своем уме.)
Потом они поднялись по мраморной лестнице на второй этаж. В пролете – большой портрет. Несомненно, это Сальери. А кто же еще должен встречать гостей? Хороший портрет, анфас, поясной.
– Это не подлинник, к сожалению, а заказанная мной копия с портрета Йозефа Мелера, – проговорил синьор Сальви и замер на несколько секунд, как показалось, благоговейно, будто лицезрел портрет своего кумира в первый раз. Петр тоже вгляделся. На вид лет пятьдесят, без парика, спокойный взгляд темных глаз, плотно сжатые губы. В верхней одежде – не исключено, в том же темном рединготе, под которым виден темно-синий сюртук с серебристыми пуговицами и каким-то орденом на груди слева. Что еще? Крупная золотая цепь на шее, поверх белоснежного жабо и высокого стоячего воротника под самый подбородок. Ясно, такое одеяние не на каждый день, почти парадное, видимо, специально для портрета. Однако лицо, взгляд! Полное спокойствие, удовлетворенность и… и все-таки некое любопытство, некий интерес. То есть никакого безразличия, самодовольства, живой человек в расцвете сил, еще ждущий новых удач, успеха.
