– Балуюсь иногда. Хотя вообще-то мне нельзя: игра на флейте, как и на всяком духовом, требует совершенного дыханья, а я играю на флейте-пикколо, а это самый высокий инструмент среди духовых, на октаву выше, чем обычная флейта, большая… О, меня унесло в сторону, извините, мы о дедушкином музее… А, вот и сигареты нашлись!.. Значит, так, другие варианты. Можно передать музей городу Вероне, она рядом, вы знаете. То есть передать в дар одному из веронских музеев: Музею искусств или Музею Лапидарио, есть там такой. А вот заберут ли они к себе всё, что собрал дедушка, или оставят музей на месте в Леньяго и будут возить туда экскурсантов – это вопрос. Еще вариант: в миланском Ла Скала есть собственный музей – Музей Ла Скала, и вот надо мне узнать в дирекции, заинтересуют ли их музейные комнаты того композитора, оперой которого в 1778 году открылся наш всемирно знаменитый театр. То есть композитора Сальери. Может быть, и заинтересуются. Хотя, если честно, мне хочется, чтобы дедушкин музей оставался на месте, в его доме. То есть и дом, и музей. Но как это сделать? Ладно, посмотрим.
– А сегодня? Кому это принадлежит сейчас?
– Как это кому? – Биче даже расширила глаза. – Мне, естественно! Все пол-этажа, все комнаты, которые занимал дедушка, в том числе музейные, всё это по завещанию – моё. Не мамы как прямой наследницы, а моё – так завещал дедушка. Почему так? Мама далеко, в Америке, а я рядом, у меня Джино, да и вообще я была ему самым близким человеком, была как дочь. Так что его дом и музей – мои, при мне. И это хорошо, правильно. Ну, память о дедушке, это само собой. Дом моего детства, это понятно тоже. Но главное – жизнь-то длинная, надеюсь. Вот вырастет Джино, да и что будет со мной? Мало ли что… Короче говоря, еще один дом, помимо того, что у меня в Милане. Вот такие реалии. Жизнь – это реалии. И прагматика, да. Надо предвидеть, быть умной.
– Прагматика, да, – продублировал Петр ее последние слова. – Прагматика и чудеса.
Биче повернула к нему голову:
– Порой – да… – И, помолчав, всё еще неотрывно глядя на него, вдруг задала неожиданный вопрос:
– Сколько вам лет, Петя?
– Сорок два, – произнес он с ходу и лишь потом удивился: – А что это вы вдруг?
Она уставилась в ветровое стекло. Через полминуты, верно, проговорила:
– Отцу Джино… мужчине, который отец Джино, когда мы познакомились, было столько же. Или чуть меньше, сорок. Вот так.
Что означает это «вот так», Петр не понял и решил не вдаваться в подробности, тем более что Биче замолчала, но по напряженному выражению ее лица было заметно, что она что-то серьезно обдумывает.
Так и приблизились к Варезе – молча. Петр стал вглядываться в надписи на указателях, и тут Биче подняла руку:
– Нет-нет, нам еще прямо, прямо, там будет отдельный выезд с магистрали, прямо к нашему отелю на берегу озера.
– К нашему? – удивился он.
– Да, я еще утром позвонила, забронировала нам номера. Сейчас это без проблем – межсезонье, светлый промежуток между сумасшедшими любителями горнолыжных склонов и обычными летними туристами. Отель «Каполаго», очень стильный, я там была когда-то, увидите. К тому же прямо возле отеля бесплатная стоянка… Э, Петя, шляпу свою любимую не забудьте, когда припаркуемся!
Действительно, отель понравился, и было отчего. Всего в два этажа, широко застекленный, с покатыми скатами крыши. Это напоминало дачный дом или виллу. Никакой помпезности, уютно, даже скромно. Кругом парк, а буквально рядом берег огромного альпийского озера Варезе, за ним горы, горы в снегу – там уже Швейцария, что ли? Тишина, хрустальный воздух.
Разместились в номерах, одноместных, один напротив другого. В номере Петра – плазменный телевизор на стене, компьютер на отдельном столике (пользование бесплатное, объяснила горничная), небольшой бар (наполненный), ну и прочие удобства, уже привычные для европейца. Еще вазы с крупными белыми цветами – не иначе, сегодня сорванными (это наши альпийские рододендроны, опять же пояснила горничная, уже зацвели, по ночам они светятся, клянусь Богом, синьор!).
Спустились на первый этаж в ресторан, пообедали. Петру хотелось гулять, пройтись по ближайшей округе, осмотреться: такой альпийской Италии он еще не видел. «Только надо одеться, скоро прохладно будет, я знаю, вы под плащ и пиджак свитер наденьте. Захватили? А, ну и шляпу, конечно!» – не забыла подначить Биче. Вообще она ему нравилась сейчас: какая-то улыбчивая, открытая, даже, смотри-ка, заботливая. Да нет, она ему нравится с самого начала этого его второго визита в Милан – будто не было прежней, «первой» Биче, будто они давнишние друзья, а не едва знакомые иностранцы. Он опять подумал: это их связал синьор Антонио, старик, дед – он и его смерть. Разве смерть может связать? Выходит, может.
Биче оказалась предусмотрительной: из Милана она ехала в легком пальто, а теперь надела под него белый (понятно, белый!) свитер крупной вязки с высоким воротом. Шикарно. И белые сапожки, конечно. А если такая дама еще и высоковатая, то с ума сойти.
