— Это Олег и Виктор, — представляет их Аркадий Павлович. Доктор между тем уходит, а помощник, наклонившись вперед, произносит: — Сегодня или завтра к вам придет начальник Службы Безопасности.
— Какой Службы Безопасности? — у меня глаза на лоб лезут. Вроде бы меня нигде не должны проверять. Однако ответ меня удивляет еще больше:
— Это человек Германа Александровича. Он будет задавать вам очень неудобные вопросы. И я бы очень советовал отвечать на них подробно и честно.
— Конечно, это же касается моего ребенка! — я старательно киваю, однако Аркадий Павлович тонко улыбается:
— Не только, будьте готовы что вопросы будут… — он откашливается, — О вашей личной жизни.
— Не о чем спрашивать, — фыркаю, — У меня ее попросту нет. И судя по всему, вряд ли уже сложится.
— Это будет касаться вашей жизни до рождения Кости и Миши.
— Вы говорите совсем уж загадками, — я развожу руками, — Если Герман Александрович одобрит, чтобы я про него рассказывала, то я расскажу. Но все-таки это личное. Да и зачем начальнику Службы Безопасности это знать?
— А вы расскажите про ту часть своей жизни, которая была не с Германом Александровичем, — улыбается, а у меня его слова вызывают приступ злости.
— Не было у меня никого кроме Германа! Ни до, ни после, ни во время! И детей я родила от него! — меня настолько возмущают все эти грязные намеки на мою неверность, как и то, что я оказывается гуляла… что я плюхаюсь на лавку и начинаю рыдать. Кажется мои слезы Аркадия Павловича тоже расстраивают. Он садится рядом со мной и, аккуратно пытаясь заглянуть мне в лицо, произносит:
— Мне жаль что у вас так все сложилось. Но вы должны понимать, что Герман — человек совсем не простой. И, к сожалению, возможны различные ситуации… «Мадридский двор» никто не отменял. В любом случае, только в ваших интересах и в интересах ваших детей помочь Герману разобраться в том что случилось.
Всхлипнув, вытираю лицо носовым платком:
— Я отвечу на все вопросы Службы Безопасности. Я это делаю ради детей. А Германа я никогда не прощу.
— Ваше право, — кивает Аркадий Павлович.
Через полчаса, как и обещал врач, мы с Костей уже в отдельной палате. Она небольшая, но уютная, с нарисованными на стене зайчиками и котиками, над которыми светит яркое солнце. Оказавшись в закрытом и очевидно безопасном помещении, я качаю моего малыша, который спит, утомившись от болей и медицинских процедур. Врач сказал что гортань будет беспокоить минимум неделю, но если мне привезут какие-то чудесные зарубежные лекарства, то процесс заживления ускорится.
Аркадий Павлович заверил, что уже завтра днем будет все. А еще я сижу и думаю о Мишеньке. Ведь мне так и не довелось его увидеть перед операцией. Но ведь все будет хорошо! Я… Я молюсь всем богам.
Уже ночью, лежа рядом с Костей, я думаю о будущем разговоре со Службой Безопасности. И в голове проносятся воспоминания… Вот мы с Германом идет в один из лучших ресторанов. Он мне рассказывает про отца, как сильно любил его… Потом делится своими воспоминаниями как однажды едва не заблудился в лесу… Все ведь было так хорошо. Он был искренним. Никакой злости! Когда же она появилась? Что этому предшествовало?
Я не могу ничего вспомнить. Даже сообщение о моей беременности он воспринял с радостью. А через три часа… Он меня выгнал. Но что, если он это сделал, считая что я забеременела от другого? С другой стороны, от какого, от другого? Он знал что он у меня первый. И он меня видел практически каждый день! Не мог же он повестись на грязные сплетни?
Я засыпаю, погруженная в воспоминания, и мне снится солнечный день, где мы с Германом гуляем по парку и смеемся.
Глава 25. Герман
Объяснять начальнику Службы Безопасности настолько щекотливую задачу — тот еще мазохизм. Я ведь никогда с посторонними свою личную жизнь не обсуждал, считая что так поступают только неуверенные себе неудачники.
И только сейчас я понимаю, что посторонними были моя мать и брат. На самом деле догадаться можно было и раньше, только я голову в песок прятал. В свое оправдание могу сказать что когда живешь в определенной обстановке годами, то перестаешь замечать вполне себе очевидные вещи.
Мама мне всегда говорила, что любит меня. И якобы она, и Андрей. Но… Прокручивая в голове некоторые события, уже сейчас, когда поздно, я понимаю, что они меня не то что никогда не любили. Я их почему-то раздражал. Всю свою жизнь.
Например когда умер отец, они оба очень пренебрежительно отнеслись к моим переживаниям. Помню как Андрей рявкнул на меня после похорон: «Что ты тут устраиваешь? Ты лицемер, не надо делать вид что ты в горе!». И я после этого старался не показывать свои эмоции… Я и правда какое-то время думал что это ненормально — плакать над могилой отца.
Я долго думал, но мне все равно было непонятно, почему Андрей сделал такие выводы… Мой изворотливый мозг в тот момент сочинил прекрасное оправдание: просто мама и брат так сильно переживают, что не хотят видеть эмоции у других… Мне хотелось так думать.
