Но есть примесь горечи в этом освобождении. Никто не разделяет с ней сейчас ни одной ее мысли, ни одного воспоминания... и больше всего она чужда ему, самому близкому, ему, Алексею. Для него все экзотика — и то, что видел он в колхозе, и вся земля, по которой они едут. А ее раннее детство прошло в деревне, вот в таком доме с темной крышей, как тот, что мелькнул за елками. То детство осталось навсегда в ней... закваска ржаного хлеба, с вечера поставленная возле теплой печи.
След остался не только от вечно любимого и давно воспетого, хотя было все — и весенний луг с яркими одуванчиками, и радужные стрекозы, и соловьиный разлив в роще. Но глубже вошло другое: красно-зеленый узор — шиповник, вышитый матерью на твердотканом, ею же вытканном, одеяле; шорох и сладкий запах стружек, вьющихся из-под рубанка в руках отца, и — глубже всего — черная вспаханная полоса, на которую не смела она ступить ногой — там жили семена... Это всегда будет для него чужим, даже если...
18
Через два дня начались занятия. Это был понедельник, а в среду у математиков организовали собрание со специальной целью — осудить поведение Вельды Саар. Сильвия Александровна пошла туда неохотно. Все известно наперед: констатируют и пригвоздят. Ничего другого тут и предложить нельзя, но такая предрешенность всегда раздражает…
Аудитория была полна. Подсудимая сидела, опустив плечи и горестно склонив голову, но лицо было насмешливое и упрямое.
Каллас открыл собрание, но заправлял ходом дела низенький четырехугольный студентик, весь утыканный пуговками и кнопками, как счетная машина.
Заговорил он именно так, как ожидала Сильвия Александровна: констатировал факт несвоевременного ухода с работы и начал пригвождать. Слушали его плохо, двигали стульями, однако не прерывали, пока он не кончил и не ушел в глубину аудитории.
— Ладно, картошку мы выкопали и без Вельды Саар, — сказал потом Каллас по-человечески, — но что это за гадость — сбежать с работы. Поставить себя в такое дурацкое положение!
Вельда вскинула руку.
— У меня врачебное свидетельство, я заболела.
Кто-то тихонько свистнул. Томсон корректно попросил слова, напомнил, что Вельда уехала лишь в конце срока, но о свидетельстве высказался так:
— К нашему врачу пойди и скажи, что у тебя чума, он сию же минуту напишет: чума.
Сильвия Александровна посмотрела на Вельду и на самодовольные лица судей. Глухое раздражение закипало в ней все сильнее: она не жалела Вельду, но было что-то противное и в общем самодовольстве, и в том, что приговор вынесен сначала, а инсценировка суда идет теперь... Какое недоброе выражение даже у этой кроткой девушки, у Каи Тармо...
— Если мы не доверяем своему врачу, — сказала Сильвия Александровна, — то возникает вопрос о враче. Но пока не доказано, что он выдает ложные свидетельства, мы не имеем права не считаться с ними.
Вельда бросила на нее быстрый удивленный взгляд. Тотчас же прозвучал злой выкрик из аудитории:
— Непрошеных защитников нам не надо!
— Кому это «нам»? — вспыхнула Сильвия Александровна. — Кто меня называет непрошеным защитником?
Кто крикнул, не обнаружилось, но из угла пробурчал кто-то другой:
— Вельду нельзя оправдывать.
— Почему? Нам нужна ясность, если мы взялись судить. Суд может и осудить и оправдать... И давайте организованно, не кричите из углов.
Наступило недолгое молчание, затем из глубины рядов послышался бесстрастный голос:
— Я предрекал, что она сбежит. И что потом будет собрание. И что потом будет свидетельство.
— Кто это там умеет предрекать? — спросила Сильвия Александровна.
Поднялся студент с пуговками и кнопками,
— Я. Получилось точно.
— Каким методом вы пользовались, предрекая?
— Научным. У меня имелись данные прошлого года, — ответил студент машиновычислительным тоном.
— Ничего подобного! — воскликнула Вельда.
Заговорил Алекс, разминая плечи, будто его что давило:
— Разрешите о враче. Он лабораторных исследований не делает, может и ошибиться, нельзя же в каждом подозревать симулянта. Если Вельда больна... Вельда, ты и сейчас больна?
— Да.
— Если Вельда больна, ей надо отправиться в больницу, сделать анализы. Она румяная, но кто ж ее знает. Румяные люди тоже иногда умирают...
Раскат смеха.
— У меня направление, я завтра иду в больницу! — крикнула Вельда.
Ее сразу заглушили:
— Стратегия!
— Она десяток врачей обведет вокруг пальца!
— Да не пойдет она, неправда!
— А ты всегда правдива? Судят, а про свои грешки не помнят!
— Ну так что? Судить с учетом своих грешков?
— …! …! …!
К Вельде обратилась Фаина Кострова:
— Хорошо, Вельда. Ты заболела, ты больна, но почему ты убежала тихонько из нашей комнаты? Почему не сказалась подругам?
Вельда ответила злобно:
— Я отлично знаю, что у подруг сочувствия не найду.
На минуту застыла тишина — мимолетное сочувствие отверженному, каков бы он ни был. Потом щелкнуло и раздался бодренький возглас:
— Вот видите, какое отношение к коллективу!
