Глядя на Вельду, Сильвия Александровна заметила теперь, что та вовсе не так равнодушна к происходящему, как казалось раньше, и было что-то в самом деле болезненное и робкое в ее сжатых плечах.
— Не будем больше говорить о болезни, — сказала вдруг Кая Тармо, и все повернулись к ней. — Но нельзя же молчать о поведении Вельды на вечеринке!..
Ее перебил глухой гром мужских голосов. Удивленная Сильвия Александровна не смогла уловить, к кому относилось неодобрение и почему звучит только мужской хор. Что там стряслось на вечеринке, если открыло рот это молчаливое божье творенье?..
Кая Тармо закрыла лицо руками. Две математички в первом ряду заговорили наперебой:
— Да, да, всем девушкам было стыдно перед колхозниками... Конечно, стыд и срам!..
-— Почему именно перед колхозниками? — осведомился со своего места Тейн и скрестил руки на груди. — Не понимаю.
— Очень жаль, если не понимаешь, — жестко сказала Кострова. — Приехали академики и не умеют себя вести!
— Чего ж ты не забрала у Вельды бутылку, если уж так следишь за приличиями, — пробормотал Томсон.
— Я бы и у тебя забрала, да очень крепко все вы за бутылку держитесь.
— Не прекратить ли этот разговор? — тихо сказал Алекс. — Не стоит делать из мухи слона.
— Тем более, что я уже беседовал с Вельдой по этому поводу, — хмуро заявил Каллас.
— В рабочем порядке? — насмешливо спросила Селецкая. — Тогда и о побеге надо было пошептаться в рабочем порядке... А в общем чепуха! На Прудовой африканский вечер устраивали в одних бусах, и то ничего!
— Как ничего? Всех выгнали!.. — возразила одна из математичек.
— Значит, был доносчик! — сказала Селецкая и многозначительно посмотрела на Каю Тармо.
— Вельда раскаивается... насчет вечеринки. И прошу ближе к делу, — перебил Каллас.
— Нечего мне раскаиваться, — подала голос Вельда. — Подумаешь, преступление!
— Я хотел сказать... сожалеет.
Сильвия Александровна, потеряв терпение, обратилась к Калласу официальным тоном:
— Товарищ комсорг, прошу сообщить мне как шефу, что случилось на вечеринке.
Каллас покраснел, рассердился и ответил не менее замороженно:
— Преступления действительно не было. Вельда Саар пришла в амбар в купальном костюме.
— В белье, — уточнил машиновычислительный. — В прозрачном. Нейлон.
Вельда взвилась с места:
— Сначала решили — маскарад, потом передумали, а я все равно решила — купальщицей. Вечеринки для того, чтобы весело!.. Подумаешь!
— Перестань, Вельда, — сказал Томсон. — Предадим забвению этот инцидент и внутренне вынесем порицание тем, кто к нему причастен...
— Как это внутренне? — запротестовал вычислительный. — Что это означает — внутренне? А внешне что?
— А внешне вынесем порицание Вельде Саар за самовольный уход с работы без предупреждения.
Пошумели:
— Правильно!.. Она не комсомолка, что с ней сделаешь!.. Свидетельство о болезни есть... Это порицание ей что с гуся вода!.. Обман и выверты! Ей лишь бы своего добиться!..
Порицание вынесли. Оно, видимо, не отяготило Вельду, вышедшую из аудитории первой, легкими шагами. Второй ушла Сильвия Александровна. Остальные не торопились — возможно, порицали за дверью непрошеного и неумелого защитника.
Вернувшись на кафедру, Сильвия Александровна, усталая, недоумевающая, тоже порицала себя. Часть собрания, по существу, прошла без нее. Как же она должна была поступить, услышав о выходке Вельды? Кому-то дать отпор, кого-то направить, к чему-то подвести. А ее эта неожиданность выбила из колеи. И неясно, недосказано, что именно случилось на вечеринке. Странно — ведь там были Гатеев и Астаров, что же они-то?.. Голова разбаливается... и эти пуговки-кнопки мельтешат перед глазами. Да ну, вовсе и не было у него так много пуговиц, просто показалось, и разыгралась фантазия. Обыкновенный студент, четверка по русскому языку...
В дверь постучались. Сильвия Александровна не откликнулась. Что там стучать, входите, если есть охота войти в эту пустую комнату, потому что Сильвия Реканди сейчас не в счет. Так себе сидит здесь и правит тетрадки и ни в чем не принимает участия.
Постучали еще раз — и вошел Томсон.
— В чем дело? — спросила Сильвия Александровна, выдержав паузу.
Он ответил, тоже помедля и старательно выговаривая русские слова:
— Одиночная девушка плачет в погребе.
— Какая девушка? В погребе!..
— В подвале, где лаборатория, Вельда.
Сильвия Александровна сказала нарочито сухо:
— Возможно. У этой одинокой девушки есть причины плакать.
— Да, я так и хотел сказать, что она там одинокая и плачет.
— Что же я могу сделать? Утешьте ее.
Томсон помолчал и вымолвил:
— Она, может быть, в самом деле нездорова.
— А зачем вы мне об этом сообщаете, товарищ Томсон? Она ведь собирается в больницу.
Томсон обвел взглядом Сильвию Александровну, точно измеряя степень ее бесчувственности, и сказал:
— Пожалуйста, пойдите к ней.
Когда дверь за ним закрылась, Сильвия Александровна сжала виски, но, не выжав ни одной толковой мысли, бросила ручку на тетрадь и быстро пошла вниз, в подвальное помещение.
