– Вы приедете обратно? – Юлечка, временно переставшая опять краситься и наряжаться как на свадьбу к лучшей подруге, отобравшей ее жениха, была сегодня похожа на растерянную школьницу.
– А куда я денусь? Я еду к маме, понимаешь? Ты же ходишь к маме ужинать?
– Я вернулась к маме, – легко вздохнула Юлечка. – Надоело мне его ждать. И еще за свои деньги. Что я, как дура, в квартире этой съемной сижу одна по вечерам?
– Мама обрадовалась?
– Не-а. Наругала. Но потом обрадовалась.
Я обняла Юлечку:
– Вот и молодец. Поэтому ты меня должна понять. Я давно не видела маму.
– А Марина Андреевна? С вами едет?
– Нет, она пока…
Я замолчала. Я не стала говорить Юлечке, что Мариша пока не в курсе. Зачем моей наивной помощнице такая сложная информация? И так-то я жалею, что сказала ей, что уезжаю так далеко. На радостях, когда получила визу, проговорилась. И к тому же Юлечка будет кормить моих котов, Марише я решила их не отдавать. Я знаю, как моя сестра, моя любимая, единственная сестра, умеет решать за меня и может меня отговорить. Почему? Нипочему. Потому что это решила не она. Или потому что она считает, что мне это вредно. Я понимаю, что Мариша обидится. Кроме того, я чувствую себя порядочной свиньей, а точнее, совершенно непорядочной свиньей, потому что ехать мы должны вдвоем. Это справедливо и честно. А я поступаю нечестно. Но я боюсь, что Мариша меня остановит. Отговорит, разубедит. Мы будем много говорить ни о чем, толочь воду в ступе. Если бы Мариша считала, что нам надо лететь в Австралию, мы бы давно это сделали.
Я ей позвоню оттуда. Включу видеосвязь – ну не зря же фантасты мечтали о видеозвонках, которыми мы совершенно не пользуемся. Обниму маму и скажу Марише: «Надо было сделать это давно. Скажи что-нибудь нашей маме. Мама, это Мариша. Узнаёшь? Она немного изменилась, но все-таки похожа на себя восемнадцатилетнюю. Мариша, скажи маме, что ты на нее давно не обижаешься». Как-то так скажу. И Мариша возьмет билет, с визой у нее больших проблем не будет, она выездная и человек уважаемый, и прилетит сразу же. Я хорошо знаю свою сестру. Она будет меня ругать. Но я просто не могу сделать по-другому.
«Олга, я понял, что ты на меня обиделась. Почему? Что случи…»
Это всё, что я сегодня прочитала на экране телефона. Он видит, что я не открываю его сообщения и пишет главное в начале. Как в той песенке – «Я всё ловлю на лету, но я не понял!..» Не забывая при этом написать мое имя с ошибкой – так, как ему удобно его произносить. Я не открываю и не открою его писем. Я так решила, и решения своего не изменю. Я скажу об этом решении только одному человеку, маме. Она меня поймет. Мариша – вряд ли.
Мариша всегда против категорических решений, она считает, что лишь способность к компромиссам когда-то сделала человека хозяином планеты. Жарить себе на огне падаль или старых, больных животных, избавляться от слабых сородичей, рожать детей столько, чтобы хватало и на помощников, и на неизбежные потери, и на жертвоприношения. Я не люблю спорить с Маришей-историком, ей виднее, и она меня обязательно посадит в лужу. Но просто я не верю ей. Я считаю, что человека сделало человеком чувство любви – иногда совершенно бессмысленное, бессознательное, бесконтрольное, и чувство жалости, часто вредное для тебя самого, и чувство вины. Но мы давно об этом не спорим.
– Можно? – В мой кабинет, отодвинув Юлечку, вошла Сашина жена. Я теперь точно знаю, что это она приходила ко мне и рассказывала об охлаждении мужа. Она так старательно ставит фотографии из прошлого и новые, говорящие миру об их хороших близких отношениях. Имеет право.
– Пожалуйста, если коротко, у меня сегодня прием до часу дня. Я скоро ухожу.
– Конечно. Ольга… гм… Андреевна… Я… – Почему-то она растерялась и замолчала.
Я должна ей помочь? Я должна пообещать, что ее муж, любивший двух женщин, не будет больше любить вторую? Как я могу ей это пообещать? Как я могу что-то сказать за Сашу? За
Вика постояла немного, походила нервно туда-сюда по кабинету, подошла к моему столу, взяла листок бумаги, написала что-то на нем, протянула мне. Я взяла было его, но Вика быстро выхватила у меня этот листок и порвала его. Почему мне ее не очень жаль? Не знаю. Наверное, у меня закончился временно запас жалости к любимым женам и женщинам. Любимым теми, кого любила я.
– Простите, я спешу.
Я не стала говорить, что я уезжаю. Достаточно того, что это знает Юлечка. Мысли других людей часто меняют наши планы, мы не знаем, как именно это происходит, но это так.
У Вики не хватило смелости мне ничего сказать – не знаю, зачем она приходила. Что-то приготовила, что-то хотела объявить или потребовать каких-то обещаний от меня. И не смогла. Ну и молодец, лишний раз не унизила себя и меня. В битве за мужчину главное – не растерять свое нутро, если, конечно, оно еще чего-то стоит, нутро твое, наполненное этим мужчиной.
