Мариша ехала, стиснув зубы, плотно сжав рот, крепко держась за руль. Я понимала, что пока мы не поговорили, я могу еще немного пожить в том мире, которого больше уже не будет никогда. Я услышала Маришу. Я думаю, что она говорит неправду. Я хочу в это верить – в неправду. А правду знать не хочу. Правда невыносима, правда меня раздавит. Поэтому я сижу рядом с Маришей, просто смотрю в окно – на голубое небо с красивыми белыми облачками, такое весеннее, такое пронзительное, на проносящиеся навстречу трейлеры и автомобили, на деревни, сквозь которые идет наша дорога.
Мы ехали часа два, молча, перекидываясь ничего не значащими фразами.
– Ты устала? – Я спросила Маришу, потому что видела, как она изо всех сил преодолевает усталость.
– Давай остановимся. Как раз впереди остановка для большегрузов. Там есть питьевой колодец, обозначен на карте. Можно умыться.
Мы вышли. Свежий весенний ветерок так приятно обдувал щеки и лоб, остужая горячие мысли, бившиеся в голове. Мариша молчала, глядя в сторону, ковыряя носком большого башмака вздыбившиеся куски асфальтированного покрытия стоянки.
– Ты всё придумала?
– Нет, Лёля. Это правда. Мама умерла, когда ты была в больнице.
– Как? Тогда? И ты ничего мне не сказала? Ты… ты не могла так врать столько лет… Как? Что теперь…
Я никак не могла собрать вместе разбегающиеся мысли и сказать что-то внятное. Мир вокруг меня и внутри меня начал рассыпаться два часа назад, еще в аэропорту, и сыпался, сыпался, отпадая по кусочкам. Мамы нет, никакой мамы нигде нет – ни в Австралии, нигде. Она никогда сюда не приедет, и я никогда к ней не поеду. Я никогда ее не обниму и не скажу, как все эти годы мне ее не хватало. Я не скажу ей, что я ее простила, потому что ее прощать не за что.
– Почему она умерла?
– Она болела. И ничего нам не говорила. Не лечилась или лечилась плохо, неправильно. Не знаю. Что-то с сердцем, я выяснить ничего толком не смогла. Да и какой смысл был выяснять.
– Но как… Как ты от меня все скрыла, почему, Мариша, как ты могла? Как?!
– Ты помнишь, как тяжело ты болела? Ты так рвалась домой, всё хотела к маме, а ее тоже забрали в больницу, и через сутки она умерла. Я не знала, что мне делать. Я боялась, что ты тоже умрешь. Я решила сказать тебе чуть позже.
– И я с ней не попрощалась даже… Где ее похоронили?
– На старом кладбище у Лиходейки, я езжу туда два раза в год. Весной и осенью.
Я смотрела на свою сестру во все глаза. Я совсем ее не знаю. Совсем. Человек двадцать лет мне врал, изо дня в день. Она ездит два раза в год на кладбище. Одна, сама. А я жила и думала, что мама нас бросила.
– Почему не рядом с папой или бабушкой?
– Лёля… Я так растерялась тогда… Что-то сложное было с местами, я не могла разобраться, мне знакомые посоветовали Лиходейку, там мало хоронили, неудобно ехать, дороги нет. Я не могла ничего толком понять…
– Как тебе удалось скрыть это? А соседи? А мамины подруги?
– Удалось. Одна подруга мне помогала, а другой я сказала то же, что тебе. Лёля, я сама была тогда в таком ужасе…
Я ее прервала:
– Но ты понимаешь, что ты сделала?
– Нет. Не понимаю. Я не смогу вынести этого знания. – Мариша через силу улыбнулась.
– Что ты смеешься? Как ты можешь смеяться?
– Я не смеюсь. Я стараюсь не плакать. Нам еще долго ехать домой. Надо беречь силы.
– Подожди. Если все это правда… То кто тогда живет в Австралии?
– Никто.
– А кто прислал… Эварса?
Мариша вздохнула.
– Мне написали из консульства, что едет журналист, хочет поближе познакомиться с российской глубинкой, нетуристической, не могу ли я найти ему подходящего гида, который был бы не гидом, а просто товарищем – так он попросил… – Мариша с опаской посмотрела на меня.
– Да бог с ним, с Эварсом! Не в нем сейчас дело! Значит, это не мама его прислала?
– Лёля, услышь меня! Я понимаю, что это невозможно осознать сразу… Мамы давно нет.
– Я не понимаю этого. Я не верю в это. Ужас… Ты понимаешь, что ты сделала?
– Я не могла по-другому.
– А потом? Как ты могла столько лет ничего мне не говорить? А кто эта женщина в Интернете? Это же мама!
Мариша покачала головой:
– Я сделала ее страничку, а фотографии… оцифровала то, что осталось, подделала немного, состарила. Мало фотографий, ты же помнишь, она почему-то не любила фотографироваться. И телефонов с камерой тогда еще не было. Я несколько фотографий сделала из наших с тобой фото. Поэтому она где-то так похожа на тебя и на меня. Лёля! Тебе плохо? Тебе дать воды?
Как-то все перед глазами у меня начало сдвигаться вбок, и уши как будто заложило ватой. Мариша, ее слишком большое лицо, рыжие кудри, такие беспорядочные, большие голубые глаза чуть навыкате, крепкая шея, темный, почти черный янтарь, плохой камень, не надо носить черные камни, они притягивают горе…
– Ты слышишь меня?
Я с трудом открыла глаза. Как неприятно, мокро…
– Пей воду, пожалуйста, Лёля… Скажи что-нибудь!
– Почему так мокро?
– Я поливала тебя водой.
– Ты дура… – Я приподнялась на локте и огляделась. – Что мы здесь делаем? – Быстро, рывком вернулось всё, от чего я попыталась уйти хотя бы ненадолго. – Я ненавижу тебя!
