Валентина Прокофьевна гордилась тем, что могла навести уют даже в гостиничном номере. Маленькие пустячки — салфетки, мелкие статуэтки и вазочки, привезенные из дома в дорожном чемодане, находили свое место на казенных полках. И еще она с собой брала любимую фотографию в старинной рамке: она, Романов и пятилетняя Лера, «сущий ангел», как ее называли все, кто видел впервые. Что уж тут говорить про постоянное жилье — понятие для семьи военного условное на протяжении всего срока службы. Им повезло, считала Валентина Прокофьевна, они давно не кочуют из города в город — с тех самых пор, как муж стал служить при штабе в областном центре. А последние десять лет их пристанищем стала просторная квартира в «генеральском» доме рядом с Домом офицеров. Здесь Валентина Прокофьевна развернулась вовсю. Старинные часы, картины отца и его друзей-художников, мебель, восстановленная реставраторами… Посторонний человек, впервые попавший в их дом, чувствовал себя, словно в музее. Одна только комната дочери выбивалась из общего стиля. Лера, выйдя замуж, тут же устроила настоящую битву за свою территорию. У Валентины Прокофьевны, попытавшейся урезонить бушующую дочь, так ей жалко было годами обустраиваемого гнездышка, подскочило давление, «скорую» вызывали, но и после этого Лера не уступила ей. Даже муж и зять на этот момент объединились в одну команду, ушли в генеральский кабинет и плотно притворили за собой дверь, предоставив ей самой разбираться с дочерью. Им, как она поняла в тот момент, было все равно, в музее они будут жить или в современной квартире. Выбежали они оба из своего убежища, перегоняя друг друга, лишь услышав истошный вопль перепуганной дочери. Увидев побледневшую жену, Романов кинулся к телефону, а ее пока еще только нравившийся ей зять накинулся на молодую жену с упреками. Но стоило Валентине Прокофьевне чуть-чуть поправиться, как все началось сначала. В конце концов она сдалась. Все «старье» дочь распорядилась вынести в другие комнаты, а на следующий день из магазина доставили жуткого вида кровать и полированный трехстворчатый шифоньер с зеркальной дверцей посередине. Эти два монстра, как их сразу же окрестила Валентина Прокофьевна, заняли основную часть немаленькой площади комнаты. На оставшиеся клочки ее неразумная дочь еле втиснула тумбочку и кресло на тонких ножках.
С этих пор она старалась в эту комнату не заходить, только если убраться.
С годами обстановка в комнате дочери менялась не раз. А Валентина Прокофьевна бережно ухаживала за старинной мебелью, натирая ее специальным составом, который она готовила по собственному рецепту. Однажды Лера, зайдя в антикварный магазин, пришла оттуда немало удивленной: небольшой комодик, почти как в родительской спальне, стоил денег, на которые можно было сменить интерьер во всей ее комнате…
Валентина Прокофьевна огляделась по сторонам и тяжело вздохнула. Тщательно убиралась она в Лериной спальне давно, с месяц назад, потом дочь почему-то запретила ей трогать ее вещи. Но как можно равнодушно смотреть на этот бардак! «Приберусь слегка. Ну, поругается, бог с ней! Невозможно ж так жить!» — Валентина Прокофьевна решила, что ничего страшного в том, что она пропылесосит ковры, протрет от пыли мебель и заменит постельное белье, не будет. Решив начать с белья, она подняла подушку и обомлела.
— О господи! Зачем это? Здесь?! — воскликнула она испуганно. Ноги стали ватными, она в бессилии опустилась на кровать. В голове застучали тысячи молоточков. Сквозь выбиваемую ими дробь она услышала звонок мобильного телефона, забытого ею на столе в гостиной. Знакомая мелодия был настроена на вызов зятя. «Я не могу сейчас с ним разговаривать. Я должна все узнать у Леры. Она должна мне объяснить, зачем залезла в ящик письменного стола отца и взяла оттуда оружие!» — Валентина Прокофьевна медленно поднялась и вышла из спальни дочери. Набирая ее номер, она боялась лишь одного — непоправимое уже случилось.
Он таки заснул. Измучившись ждать, изозлившись на докторицу, так подло бросившую его именно сейчас, когда он готов отдаться ей во власть. Последняя, не вполне здравая мысль: его опять кинула женщина.
Во сне он стонал и крутил головой, словно пытаясь отогнать от себя кого-то очень назойливого. Опять злился, что немощен, звал на помощь, четко осознавая, что здесь он один. Вдруг откуда-то к нему потянулись руки. Одна была с тонкой, почти прозрачной кистью, аккуратные ногти коротко пострижены. Вторая рука принадлежала мужчине. И он успокоился. Они все-таки пришли. Дыхание стало ровным, веки больше не дрожали, бессильные в своей бесполезности слезы высохли.
Антонина открыла дверь палаты и посмотрела на спящего Дубенко. «Чисто младенец», — вздохнула она, глядя на его разгладившееся во сне лицо.
— Матвей, заходите.
