Мы с Дрейком медленно проходим по широкому проходу мимо расставленных поперек скамей, на которых восковыми изваяниями застыли силуэты людей, кажущихся в полумраке устрашающими тенями. Десятки, сотни, тысячи, сколько здесь набилось и как плотно они сидят, затрудняюсь ответить. Как назло, большинство ламп висят прямо над проходом, освещая импровизированную процессию из двоих человек, наверное, чтобы все хорошо рассмотрели меня, — демоницу, явившуюся из пустоши.
Проходя как на ладони под бесконечным обстрелом взглядов, стараюсь держаться достойно, не опуская глаз и головы. Нельзя показывать этим людям, что я боюсь, нельзя показывать слабость, страх.… Даже в животном мире побеждает не всегда самый сильный самец, а самый настойчивый и дерзкий. Пусть я не Богиня, они еще не знают об этом. Дрейк поверил в чудо, если его слово что и значит в этом городе, сейчас самый лучший момент это доказать.
Мы медленно подошли к импровизированной сцене, напоминающей в тусклом полумраке огромный алтарь для жертвоприношений, неровный блик стоящих вокруг свечей усиливает это впечатление. Подойдя вплотную, оказываюсь перед самым центром сцены, застыв в немом молчании, неосознанно крепче сжав успокоительную ладонь Дрейка. Когда глаза привыкли к темноте, начинаю различать темные фигуры стоящих на сцене людей в широких балахонах с закрытыми капюшонами лицами. Семь фигур, семь теней расположились полукругом, походя на древних монахов- инквизиторов, судящих ведьму.
Чем они занимались до моего появления в этом зале всем городом? Проводили какой-то ритуал, объединяющий древнюю науку и магию? К чему такой контраст технологий и старины? Нужно отдать должное, контраст производит сильное впечатление, больше чем полумрак свечей или темнота. Падающий сверху свет создает впечатление Страшного Суда перед Создателем, принося одновременно гнет и надежду. Со стороны больше походит на языческий извращенный культ, чем на поклонение древнему Божеству, но на людей весь этот антураж действует гипнотически. Даже у меня невольно затряслись поджилки, когда одна из фигур вышла вперед, снимая с головы капюшон. Взгляду открылось сморщенное дряблое лицо старика, похожее на пересохшую черносливину при свете свечей. Клочки волос торчат на лысом черепе в разные стороны, а гнилые на половину разрушенные зубы походят на звериный оскал. Однако глаза оказались на удивление молодыми и яркими, полными жизни, святящиеся искрами в темноте. Сложно поверить, что они принадлежат дряхлому старику.
—Мы Совет Невара! — заговорил он протяжным хриплым голосом, напоминающем скрежет опавших листьев. — Избранные народом посланники гласа Богов! — пронеслось громовым эхом под высоким сводами. — Кто ты такая, чужестранка? Зачем пожаловала в наш мир?
Ловлю себя на мысли, что его голос действует чарующе, на короткий момент, заволакивая сознание пеленой, заставляя мысли растворяться в голове и говорить первое, что попадет в голову. Антураж, двойное освещение, эхо, монахи- все это призвано запугать пришельца, вызвать страх, лишив воли. Напоминает хорошо поставленный спектакль признанного режиссера, мастера своего дела. Помпезность в колоссальном размахе, а как со стороны смотрится… загляденье, и только! Реши я когда-нибудь снять фильм, взяла бы эту сцену на вооружение. Ухмыляюсь мыскам сапог, слегка опустив голову, чтобы старик не заметил, попутно скидывая с себя оцепенение, и ровно, отчетливо произношу:
— Мое имя Налана. — говорю я, чувствуя из ниоткуда взявшиеся силу и уверенность в голосе. По залу пронеслись взволнованные перешептывания, темные людские силуэты задвигались, мотая головами, словно качающиеся в лесу деревья. — Зачем я здесь? Пока толком не знаю.… Наверное, чтобы помочь этому миру.
— Что ты творишь? — притянул к себе Дрейк, тихо шипя в ухо под усилившийся гомон. — Никто не имеет права дерзить старейшинам, они слушать не станут!
— Думаю, у Богини есть привилегии, или ты разуверился? — в тон ему отвечаю я под недовольный взгляд мужчины.
— Молчать! — резко выкрикивает монах, затыкая начавшийся гомон толпы. Затем, заговорил уже спокойнее в глухой повисшей тишине под пристальным взглядом сотен горящих глаз. — И как же ты поможешь нам, Налана, спасительница миров? — спрашивает старик с явной усмешкой. — Уберешь ли ты болезни и мор, косящий наших людей, будто фишки домино? Исчезнут ли твари из пустыни и возродится ли хлеб на наших полях, лишенных жизни? — одобрительное эхо волной недовольства прокатилось по сидящим в темноте людям. Старичок умеет заводить толпу, видимо пользуясь среди жителей негласным авторитетом. Жаль, не вижу лиц, сидящих на скамьях людей, так покорно поддакивающих его словам. Интересно, о чем они думают, какие эмоции испытывают, когда, возможно, перед ними стоит долгожданное спасение, медленно но верно втаптывающееся в грязь?
